— Он плохо кончит, я уверен, — отозвался Мечников. — Ах, Саша, как мне хочется записать все, что было с нами в этой экспедиции! И про Датто и про наших друзей…
— Ну разумеется, ты непременно должен записывать все-все! — подхватил Александр. — Ты только представь себе: вот будущий историк берется написать о Гарибальди, о его походах, и вдруг находка — записки очевидца! И не просто очевидца, а очевидца просвещенного, умного, одаренного многими талантами…
— Ну, уж ты выдумаешь! — пробормотал донельзя польщенный Мечников.
— Нет, нет, я правду говорю, — настаивал Александр. — А как такие записки пригодятся нашим, в России, ты только подумай! — Он вдруг остановился, схватил друга за руку. — Послушай, а может, пока мы здесь воюем, там, у нас, уже освободили крестьян и наступила новая жизнь? — Он с трепетом ждал ответа Мечникова.
Лев покачал головой:
— Вряд ли. Мы услышали бы об этом. Ведь Гарибальди получает депеши, он непременно сказал бы нам. Ведь он всегда интересуется тем, что делается в России.
Александр понурился.
— Да, да, я и не подумал об этом… Ах, как мечтается иногда об этой новой жизни! Наверное, мой гувернер месье Эвиан был прав, когда говорил, что я всю жизнь буду стремиться к недостижимому. — Он вздохнул. — А помнишь, Левушка, как ты иронически осматривал меня, когда у Дреминых я выскочил и предложил себя в товарищи? Ты тогда не верил, что я могу быть тебе хорошим, настоящим товарищем? Ведь правда, не верил?
— Нет, я сразу, как только ты мне руку протянул, поверил в тебя, проникновенно отвечал Лов. — А ты не жалеешь, что поехал со мной, с таким авантюрным бродягой?
Вместо ответа Александр только крепче сжал пальцы Мечникова.
— Можно мне спросить у тебя одну вещь? Ты не обидишься?
— Я на тебя никогда и ни за что не обижусь, — тихо отозвался Лев.
— Тогда скажи мне: Наташа Осмоловская любит тебя? Впрочем, нет, нет, это я глупо спросил, — опять перебил себя Александр. — Даже слепой увидел бы, что она тебя любит. Но ведь ты-то ее не любишь?
— Нет, не люблю, — твердо отвечал Мечников.
На минуту под плащом все затихло.
— Бедная, бедная Наташа! — наконец чуть слышно пробормотал Александр.
И такую печаль услышал Мечников в этих словах, что понял: это себя самого пожалел Александр.
Он спросил осторожно:
— Ты… еще не остыл? Еще помнишь? Думаешь?
Александр встрепенулся.
— Как, значит, ты знал? — Он весь запылал. — Неужто ты полагаешь, что я могу когда-нибудь забыть, остынуть?! Это уж до самой смерти. А может, и после смерти я буду любить ее. — И такой веры, такой глубокой серьезности были исполнены эти слова, что Лев не решился даже улыбнуться.
— Она, верно, приедет сюда, когда мы возьмем Палермо, — лихорадочно продолжал Александр. — Она как-то обмолвилась, что мечтает повидать свободную Сицилию, если Гарибальди победит. И знаешь, о чем я иногда думаю? — спросил он вдруг.
— О чем?
— Я думаю, что должен совершить что-то в ее честь. Что-нибудь очень трудное. Такое, что требует большой смелости, силы, выдержки. Чтоб стать достойным встречи с нею.
Мечников про себя умилился и поразился горячему порыву друга.
— О, да ты из породы рыцарей, — сказал он чуть насмешливо, чтоб охладить Александра. — Подвиги в честь прекрасной дамы?
— Нет, Левушка, ты меня не собьешь, и ты, пожалуйста, пожалуйста, не смейся! — все так же серьезно сказал Александр. — Я здесь потому, что хочу свободы для Италии. Для этой же свободы трудилась, рисковала собой и моя, как ты говоришь, «прекрасная дама». И мне не хочется отстать от нее.
— Прости меня, друг мой, я не хотел тебя высмеять. Даю тебе честное слово, — смиренно сказал Лев. — Но ты знаешь меня и мой язык: никогда не могу утерпеть, чтоб не поддразнить тебя немножко.
— Я не… — начал было Александр, но в это мгновение чья-то рука приоткрыла край плаща у самой его головы и голос Пучеглаза прокричал:
— Эй, синьоры, заснули вы там, под своим плащом, что ли? Нате, получайте ваше платье, все уже просохло. Можете одеваться.
С большой неохотой вылезли оба друга из-под плаща. Им жаль было расстаться с плащом не потому, что он хранил их тепло и служил защитой от дождя, а потому, что под ним впервые заговорили они, как близкие друзья, поверили друг другу нечто важное и сокровенное. У Александра было такое чувство, словно он побывал в палатке мечниковского детства. Вместе с Левушкой он путешествовал, охотился в девственном лесу, и ласковые руки матери Мечникова подкладывали им обоим лакомые кусочки.
Они молча оделись, изредка переглядываясь, как заговорщики, и улыбаясь чему-то, что еще грело их изнутри. Лев Мечников с удивлением ощущал в себе огромную нежность к Александру. Как мил и дорог стал ему этот тонкий, смуглый мальчик с сильными руками и плечами мужчины. «Совсем как брат мне… Нет, дороже, гораздо дороже», — думал он, а сам уже суеверно страшился, что может потерять этого едва обретенного брата.
