— Стойте, стойте, пиччиотти! Я совсем забыл: сейчас очередь синьоров уффициале, моих начальников! Вот они уже стоят наготове. Синьор Леоне, синьор Алессандро, — обратился он к друзьям, — давайте сюда ваше платье! Нет, нет, не сомневайтесь, раздевайтесь. Сейчас вы получите теплую, сухую, под самым свежим дождем выстиранную одежду, и жизнь покажется вам прекрасной. Торопитесь, синьоры!
— А что, может, и правда разденемся? — предложил Лев, подымая мокрое лицо к серому, безнадежному небу. — Можно будет посидеть пока под моим плащом.
Александр с некоторым сомнением покосился на Пучеглаза, но тот уже протянул им свою палку.
— Вешайте сюда. Все вешайте: чулки, сапоги, галстуки, шарфы, брюки, рубашки! — распоряжался он.
И оба юноши послушно стаскивали с себя вещи, которые он называл, и нанизывали их на палку.
И вот они уже сидят, оба голые, под широким плащом Мечникова. Плащ суконный, от него пахнет мокрой собакой, но под ним тепло. И Александру и Льву становится вдруг удивительно уютно. От костра идет нестерпимый жар, жар опаляет лицо, щеки начинают гореть, и что-то от детства есть в этом сидении у костра под плащом. Наверное, даже взрослый и насмешливый Лев это почувствовал, потому что он первый начал говорить именно о детстве, и говорить по-русски, очень тихо, чтобы слышал один только Александр:
— У моего отца тоже был широкий-преширокий плащ и, когда я играл в путешествия, я делал из этого плаща палатку, забивался в нее и воображал, что я в девственном лесу. Потом я выходил на охоту. Я обшаривал полки на кухне и в буфетной. Мальчишкой я был очень тощий и плохо ел. Мои домашние были в отчаянии, они уговаривали меня, сулили мне сласти, если, к примеру, я съем супу. Но я почти не притрагивался к обеду. А тут, «на охоте», я сам, по собственному почину, забирал еду, как добычу охотника, в свою палатку и там в одиночестве пожирал все, что приносил. О моей игре узнали и стали потихоньку подкладывать на полки самое вкусное и питательное. Ах, какая это была отличная игра! — И Лев тихонько засмеялся у самого уха Александра. — А вы играли так, Александр? — спросил он и снова, не дождавшись ответа Есипова, засмеялся. — Нелепость какая, сидим голые под одним плащом, пять месяцев делим пищу и кров, плечо к плечу сражаемся, считаемся первыми друзьями, а говорим друг другу «вы»! Как вам это покажется?!
Александр смущенно завозился под плащом.
— Я полагал, вы сочтете это фамильярностью, — вымолвил он. — Ведь вы, Лев…
— Ну, так вот: с сего знаменательного часа переходим на «ты», решительно объявил Мечников. — А возьмем Палермо, так закрепим наш брудершафт по-настоящему. Сейчас же изволь, брат, выбранить меня! потребовал он. — Да не стесняйся, не стесняйся, бранись хорошенько, как полагается, — прибавил он, заметив, что Александр как будто колеблется.
— Ты… мерзкий насмешник, циник, ироник… — начал Александр и вдруг с внезапным порывом чмокнул Льва в щеку. — Знаешь, я очень горд и рад, что ты называешь меня другом! — закончил он.
— Ну спасибо, — тихонько сказал очень довольный Лев. — Знаешь, хотя ты и бранишь меня циником, а я верю в людей и верю в нашу дружбу. — Ему, видимо, хотелось вернуться к давешнему разговору. — Да, ты мне еще не сказал, случалось ли тебе играть в путешествия.
Александр покачал головой, и теплые капли с его волос упали на лицо Мечникова.
— Нет, Левушка, не приходилось, — сказал он каким-то тусклым голосом. — Ведь у меня, по правде говоря, и детства-то не было. — Он чуть помолчал. — Ведь вы, наверное, знаете…
— Знаешь, — тотчас же поправил его Лев.
— Что? Ах да, ведь мы же теперь на «ты», — спохватился Александр. Он под плащом пожал руку Льва горячей рукой. — Какой же ты хороший, Левушка! Ведь за мою жизнь по-настоящему ласкова со мной была одна только няня Василиса, а гуманен — мой гувернер-швейцарец. Матери своей я не помню, а отец…
Лев почувствовал, как при слове «отец» плечи Александра дрогнули, будто его зазнобило.
— Ну полно, полно, брось, забудь, — поспешно заговорил он. — И бога ради, прости меня за мои никчемные воспоминания. Сам не знаю, почему вдруг такой стих нашел.
— И прекрасно, и отлично, что нашел! — пылко возразил Александр. — Я вот тоже недавно вспоминал, как мы с тобой познакомились в Новый год у Дреминых на Васильевском. Помнишь?
— Неужто это было только в Новый год?! — искрение удивился Мечников. — Подумать только! Всего пять месяцев с небольшим прошло, а кажется — протекли годы… Петербург, снег, студенты — как давно все это было! Ты скучаешь по России? — неожиданно спросил он.
— Не скучаю, это не то слово, — отвечал Александр. — Я раньше не понимал, когда говорили, что у кого-то тоска по родине. А теперь иногда, как вспомню нашу псковскую деревню, запах скошенных лугов или как я катался зимой на коньках на пруду, так прямо сердце замрет… А вот есть же такие люди, как этот Датто, — задумчиво продолжал Александр. Изменник. Предатель. Что может быть страшнее! И какая страшная должна быть жизнь у такого человека, — сказал он, снова зябко подрагивая.
