— Конечно дает — в том отношении, что никаких забот о потомстве. И никто никогда не вспомнит меня недобрым словом за то, что во имя минутной радости я произвел его на этот свет горе мыкать. Многие об этом не думают, а, по-моему, бедняки должны тоже быть несколько предусмотрительнее…
От рассуждений старого Стонки, от его озлобленного голоса на душе Патэ Тэйкки стало мрачно. Он никогда не идеализировал этот мир и людей, но предусмотрительность Стонки казалась ему настолько изощренно-разумной, что производила впечатление чего-то нездорового. Неужели все люди должны прийти к выводу, что, вкладывая силы и труд в воспитание нового поколения, они занимаются совершенно убыточным делом. Конечно, деньги, вложенные в это, приносят весьма нетвердый процент. Насколько меньше стало бы забот и страданий, если бы вместо воспитания ребенка выращивать поросенка. Если человеку стало бы нечего есть, его питомец сам пошел бы в пищу. Но на практике это привело бы к вымиранию человечества. «Махрово-реакционная теория», сказал бы Книжник Тякю. Хорошо, что еще есть люди, живущие бездумно, по инстинкту. Да и вряд ли жизнь будет более радостной, если жить только по холодному расчету, как делец.
И то, что говорит о медицине Стонки, возможно, неправда. Неужели врачи соглашаются на такую операцию?! Осенью Патэ Тэйкка был в городе и читал в газете статью о проблемах обеспложивания. В ней говорилось, что разрабатывается законопроект о лишении умственно неполноценных людей способности производить потомство. Проблемы улучшения породы, селекция…
— Что ж, неплохо, — сказал об этом Книжник Тякю. — Симптомы нового времени. Но это поверхностная операция. Ведь умственно неполноценные и идиоты рождаются и от здоровых родителей. Причина в социальном строе, при котором все живут в состоянии неуверенности: одни — в физической нищете, другие — в духовной. Дайте новое государство, новый экономический строй, чувство уверенности — и тогда исчезнет многое нехорошее, нездоровое.
Подперев рукой подбородок и устремив взгляд на угасающие угли, Патэ Тэйкка задумался. В бараке стало почти темно. Только временами вспыхивали слабым пламенем угольки.
Обеспеченное будущее потомства… Да, тогда и сестры Стонки не уподобились бы сухостойному дереву, которое бесплодно торчит на краю болота.
— Эй, ко сну клонит? — толкнул его в бок Стонки. — А в посудине еще что-то плещется. Эта юдоль печали теперь тоже не прочь выпить.
Патэ Тэйкка очнулся от своих мыслей. Юдолью печали Стонки назвал Старика-Трофейного, который теперь стоял у печки с неопределенной улыбкой на бородатом лице.
— А я подумал, может, согреться…
Спирт еще не кончился. Стонки развел огонь в печке и снова приготовил пунш. Старик-Трофейный выпил и, немного помолчав, начал робко, неуверенно говорить, поглядывая на Патэ Тэйкку, словно спрашивая: «Ты позволишь? Не сердишься?»
Да, он карел. При царе жили неплохо. Что? И нужды хлебнули, но жили спокойно. Каждый был хозяином своему добру. Он не так уж стар, а вот нелегкая жизнь… Восемь лет он прослужил в армии. Потому что война началась…
Он говорил по-карельски. Попадались слова, непонятные Патэ Тэйкке. И даже в самой манере говорить мягко, нараспев было что-то неприятное, чужое.
— Маршируем, маршируем, а противника не видно… Маршируем неделю, другую — противника не видно.
И Патэ Тэйкка представил себе этот марш, большой переход, который так долго казался бесцельным: ведь противника все не было видно.
…Наконец, вошли в соприкосновение с противником где-то далеко в горах, на Карпатах. Война шла долго. Много пришлось перенести. И холод и голод. Потом пришла революция, мир. И все-таки мира не было. Ему все еще пришлось служить. Вступил в армию Юденича, которая шла громить большевиков, захвативших власть. А большевики разгромили их. Победили их и разогнали. Ему удалось спастись бегством. Много было мытарств, пока добрался до дому. Какое-то время жил спокойно. А потом Карелию стали с помощью Финляндии освобождать от большевиков. Он тоже пошел. Большевиков он не любит. Они не признают бога, зарятся на чужое добро. Но и на этот раз ему не повезло. Пришлось уйти в Финляндию. Скучно здесь, очень скучно. Люди чужие, почти все к нему враждебно настроены. Трудно, трудно. В Карелию возвращаться боится. Большевики отомстят. Брат теперь командует в его родной деревне. Написал ему грозное письмо: ты, мол, контрреволюционер, буржуй. Трудным стал этот мир, очень трудным, непонятным.
От выпитого Патэ Тэйкку клонило ко сну. Он слушал, полусонно, равнодушно.
Да, жизнь потрепала тебя, бедного старика. Она забросила тебя сюда, в барак у Териваары. Благодари своего бога, что хозяева компании настроены патриотически, сочувствуют соплеменникам и ненавидят коммунистов… Да, Книжник Тякю как-то сказал, что наши лесопромышленники имеют свои виды на Карелию и ее леса. Потому там и возникали мятежи, потому и находились финские добровольцы.
Патэ Тэйкка опять погрузился в свои мысли, словно в бездонную трясину, и забыл об окружающем.
Из состояния забытья его вывело чье-то пение.
