Оставшиеся на камне двое — один по прозвищу Ворона, а другой — Щука — стояли в ожидании и покуривали.
— А что с этими-то делать? — недоумевал спасенный Пакканен: — Ворона не умеет летать, а рыба — плавать.
Начальник Пасо откусил жевательного табака.
— Затащите лодку на верхний конец порога и принесите метров двадцать веревки и топор.
Он не стал излагать свои планы обстоятельнее, в лодку сел один, гребцов не взял. С виду Пасо был похож на неуклюжего медведя, но все знали, что, когда начальник входил в раж, он проявлял недюжинную силу и ловкость. Лодка спускалась кормой вперед. Поравнявшись с камнем, Пасо с топором в руке перебрался на носовую часть лодки и что-то крикнул. Топор, привязанный к веревке, полетел прямо на головы стоявших на камне людей. Они успели пригнуться, топор бултыхнулся в воду, и они схватились за веревку. Пасо взял весло и подплыл к берегу.
Дальше все пошло, как по маслу. Стоявшие на камне люди легко подтянули лодку в заводь ниже камня, спустились на ней вниз по порогу и сошли на берег.
— Этот Пасо еще прыткий старик… — были их первые слова.
Так был разобран залом на Ванттаус-пороге. Но еще много лет спустя сплавщики пользовались таким летоисчислением:
— Это было в ту весну, когда Ниеми остался в Ванттаус-пороге…
У Патэ Тэйкки с бригадой выдалась целая неделя беззаботной жизни. Они стояли в Рантакюля. Порог был в порядке, бревна плыли сами по себе, без помощи багра, а почасовая оплата шла чуть ли не за круглые сутки. Какой-нибудь несведущий человек мог недоумевать: Куда же это годится! Ребята лежат себе полеживают, а деньги идут. А на самом деле может случиться и так, что этих «лежебок» у порога окажется слишком мало, и такая экономия дорого обойдется компании. Между прочим, в этом не раз уже убеждались и на Ванттаус-пороге.
Патэ Тэйкка подолгу лежал на крутом берегу, покрытом короткой зеленой травой, словно огромным роскошным ковром. Он лежал и думал о Ниеми, обезображенный и полуразложившийся труп которого, говорят, нашли. Почему не кто другой, а именно этот парень должен был погибнуть на Ванттаус-пороге? Может быть, он созрел для смерти, может, он совершил все, что ему суждено было совершить? Казалось, этот румяный парень с пышной шевелюрой проживет еще много лет, срубит не одно дерево, не один раз пробежит по скользким бревнам, не одну еще девушку обнимет, обзаведется семьей. А его вдруг не стало. Жизнь странная и непонятная штука. Может быть, ею управляет судьба, рок или всесильная случайность? Или, может, у Ниеми не хватило жажды жизни, воли.
Патэ Тэйкка был склонен думать, что жизнь, в сущности, не что иное, как отчаянная жажда жить. В ком живы эта жажда и воля, тот не падает духом, не погибает. Есть люди, в которых словно сам черт сидит: разруби такого на куски — он и то, пожалуй, выживет. Примером тому был некий Туракка, торпарь из Рантакюля. Он вечно был не в ладах с яткями. Никто теперь уже не знал, что они не поделили между собой. Однажды лесорубы так избили Туракку, что тот уже никогда не смог выпрямить своих пальцев: они остались скрюченными, как птичьи когти. Но это не сломило его духа. В этом недавно убедился и сам Патэ Тэйкка. Он хотел пройти через двор Туракки, но тот вышел и заявил, что ятке здесь путь заказан. Патэ Тэйкка не хотел было принимать этого всерьез. Тогда Туракка схватил с крыльца косу, и Патэ Тэйкка увидел, что шутки плохи. Ему стыдно признаться, но он должен был бежать и пройти на берег другим путем.
Как-то зимой он вместе с ребятами сбросил бочку керосина с воза Туракки. Дескать, дорога плохая, воз слишком тяжелый и нельзя так мучить скотину. Но дело было, конечно, не в этом, просто хотелось насолить Туракке, заклятому врагу всех лесорубов. Их было несколько человек, но Туракка отбивался кнутом. Пришлось намять ему бока. Но, говорят, мужик вернулся и все же погрузил бочку на тот же воз.
Однажды зимой загорелся хлев Туракки. Когда он пришел, хлев уже полыхал вовсю, но он сказал, что выведет свою единственную корову. И вывел, хотя так обгорел, что вызванный врач определил ему жить считанные дни. Но Туракка выругался:
— Двадцать лет, всем чертям на зло!
И выжил. В этом человеке была отчаянная жажда жизни. Верно, и насильственная смерть, как у Ниеми, обусловлена душевной слабостью…
Патэ Тэйкка спускался по порогу на бревне. В нем бурлила радость, которую рождали чувство силы и стремительное движение. Под ним была только мутная вода и белая пена. Бревно неслось мимо скалистых выступов. Валявшиеся на берегу ятки чуть приподнимали головы. Крестьяне, бороновавшие прибрежные поля, останавливали лошадей и смотрели. Глядите, как яткя несется на одном бревне! Распахнутая синяя рубашка полощется на ветру, сверкает оправа пуукко, багор, ударяясь о воду, вздымает сверкающие брызги. Вот впереди поворот, камни, бурлящая вода. Что б ему, черту, искупаться!.. Но яткя уже пронесся мимо и скрылся из виду. Когда же бревно ударялось о камни, Патэ Тэйкка подпрыгивал, словно трясогузка. Но не думайте, что на него смотрели, как на чудо, выпучив глаза! Видали здесь таких!
