Так он дошел до министра. На его голове поблескивал цилиндр и фалды его фрака развевались в самых высоких домах страны. Ему открывали двери, как безрукому, как собаке и кошке в его далеком доме. А ведь когда-то этот человек гнул спину у замерзшего дерева и растягивался на отдых в закоптелой избушке. Очень далек путь оттуда до высокого министерского кресла. Но этот малый одолел его, не проходя курса наук, по-настоящему не читая книг, не изучая иностранных языков.
Однажды чиновник со скрытой усмешкой показал министру документ на иностранном языке:
— Взгляните-ка, господин министр, как непонятно эти иностранцы пишут! Что вы на это скажете, господин министр?
Образованный чиновник был полон злорадного ожидания.
— Переведите! — спокойно сказал новый министр тоном человека, достигшего своей цели.
…Звонкий смех снова вернул Патэ Тэйкку на высокую гору, на траву, где западный ветер нежно ласкал кожу. Он улыбнулся, что-то сказал, но его мысли витали где-то далеко отсюда.
Достоин ли этот пример подражания? Ведь он мог бы поступить приблизительно так же. Вот она, эта первая ступенька, самая нижняя на лестнице… Можно испытать, сумеет ли он взобраться на нее, выдержит ли она его.
Но внутренне он понимал, что проторенный этим человеком путь — не его путь. Просто-напросто в нем не было веры. Жизнь казалась ему сомнительной штукой. Брак? Дети? Но ведь людей и без того слишком много. Даже он сам — ненужный, лишний. Он постиг это совсем недавно, тащась на лыжах по тайге. Разве производство на свет всякого нового человека теперь — не преступление, достойное наказания? Что из того, если он и доберется до высокого министерского кресла? Возможно, его личная жизнь будет устроена. Но разве сможет он удобно сидеть, сытно есть и наслаждаться обеспеченным будущим, зная, что там, внизу, так много людей, жизнь которых осталась прежней. Разве сможет он прикинуться ничего не знающим о тех людях, которые живут и рожают непростительно много детей, хотя и сами с трудом могут перебиться? Извечный вопрос: только я или другие тоже?
Теперь он очнулся не от смеха, а от постукивания каблуков: хозяйская дочь уходила от него. Всей своей походкой, каждым шагом, даже колыханием юбки она словно говорила:
— Ну и спи, если нравится дремать и сидеть, словно набрав в рот воды, когда рядом с тобой дочь Корпела…
Ну а если путь того парня, добравшегося до министерского кресла, — только его путь, значит ли это, что каждый должен найти свою тропу? Разве не существует широкой дороги, большака, по которому тысячи людей могут вместе идти в новую жизнь?
Западный ветер летел над тайгой, неся на широких крыльях по небесной синеве белые облака.
Хутор Корпела на горе был словно маленький обособленный мирок. Серые жилы шоссейных дорог и оживленные судоходные артерии проходили стороной. То, что было там, за лесами и болотами, порой казалось очень нереальным, далеким, относящимся к другой планете.
В длинные летние дни Патэ Тэйкке казалось, что небо сжалось над ними в маленький стеклянный колпак: никто к ним не может прийти, никто не может уйти, ничего не может произойти.
Но все-таки кое-что произошло. В дом Корпела завернул путник, человек. На плече у него висело ружье, за спиной рюкзак. На нем была чистая выглаженная одежда, но на щеках топорщилась щетина, похожая на запыленную щетку. Трудно было угадать, кто он и почему путешествует. И об этом у него, конечно, спросили.
— Странствую по свету, странствую по свету! А сам я представитель многообразного рода человеческого, хотя и начинаю, как видите, обрастать шерстью…
Он отдохнул, порасспросил о тропинках и расстояниях, о характере местности, о рыбных местах. Затем поел, накупил пищи, сложил ее в рюкзак и ушел. Хозяин смотрел вслед ему из окна.
— Что за чудак? Но деньги-то у него есть. Ну вот, упал, раззява!
Перебираясь через каменную ограду, человек с рюкзаком поскользнулся и упал. Видно было, что он не может подняться. Пошли узнавать, что случилось.
— Кажется, ногу вывихнул, — сказал путник. — Попробуйте, друзья, дернуть ее.
С ноги стянули сапог. Хозяин и Патэ Тэйкка принялись дергать ногу. Человек давал советы, подбадривал, кряхтел и ругался. Голень поскрипывала, хрустела.
— Хорош, — сказал человек с рюкзаком. — За помощь положено благодарить, хотя она и причинила боль. Но сапог на ногу пока надевать нельзя и наступать на нее тоже нельзя, по крайней мере несколько дней. Придется просить вас, дорогой хозяин, отвести мне под лазарет какой-нибудь угол. Чертовы камни! Сколько лет пришлось пахарю объезжать их, ругать и таскать в кучу! Я думал, что теперь они уже ручные, культурные, и не опасался…
Так и пришлось этому человеку с рюкзаком отлеживаться в углу большого дома Корпела и распаривать ногу компрессами. Камень, покатившийся из-под ноги, и неверный шаг привели к тому, что этот человек сыграл немаловажную роль в жизни Патэ Тэйкки.
