Магистр Раунио принимал теплую ванну. Это была особая ванна: каменная, выдолбленная в скале самой природой. Рядом шумел водопад. Вода крутилась, бесновалась, пенилась, как молоко. Весной, в ледоход, когда в лесах и на горах стаивали метровые снега, когда мчались тысячи ручьев, могущество водопада возрастало. С громовой песней катилась вода через ныне сухую прибрежную скалу. В небольшой расщелине этой скалы когда-то застрял камень, принесенный вешними водами. Под напором воды он крутился в своем гнезде, расширяя и вытачивая углубление. Точил, точил и точил сутки напролет, беспрестанно. Потом, когда вода опустилась, камень остался в своем гнезде на скале. Наступил новый паводок, и камень снова завертелся в углублении, все глубже вгрызаясь в скалу. Так приходили и уходили весны — десять, пятьдесят, сто, а может, и больше. Трещина в скале расширялась, углублялась, пока не образовалось подобие небольшой ванны.
Раунио натаскал в нее до краев воды, солнце нагрело ее, и теперь он купался здесь. Его обросшее лицо выглядывало из массивной ванны, как голова тюленя. Магистр чувствовал себя превосходно: его тело нежилось в тепловатой воде, от водопада веял освежающий ветерок, прогоняя комаров. Он разглядывал пену и водяную пыль, в которой переливались радугой солнечные лучи.
«Вот где кроются лошадиные силы, — размышлял он. — К счастью, они не рассчитаны, не измерены, и порог не обуздан. Приятно сознавать, что это непокоренная, свободная стихия…»
Правда, эта сила чуть не искромсала их лодку, когда они спускали ее на веревке.
На берегу стояла белая палатка. Над нею поднимался серый дым. Это Патэ Тэйкка варил форель и кипятил в котелке чай. Раунио замахал рукой.
— Эй, — крикнул он. — Горячие ванны среди пустынной Лапландии! Мы живем в роскоши, как турецкий султан…
Конечно, его голос не был слышен из-за шума водопада, но Патэ Тэйкка помахал ему в ответ. Его лицо светилось улыбкой. Он понимал, что магистр крикнул просто так, от переполнившего его ощущения радости жизни, ее поэзии. И он, Патэ Тэйкка, тоже должен был внести в это звучание свой ритм.
Сидя в скальном углублении в нагретой солнцем воде, магистр Раунио чувствовал, что он живет, что он счастлив. Это была та жизнь, тот мир, которого жаждала его душа. Удивительно хорошо, проснувшись утром, увидеть стремительные воды неукрощенной реки и синеющие вдали горы. Для иных людей было счастьем видеть по утрам груды кирпича и раствор для кладки стен, слышать шум уличного движения. Здесь они зачахли бы, погибли, как дерево на скалистой вершине. Здесь нужно быть человеком другого склада — и телом и душой; уметь жить, как живут звери. Люди разучились жить естественной жизнью. Они живут только умом и поэтому чувствуют себя плохо.
Отец магистра Раунио, служащий, был человеком разума. Он жил спокойно, ровно, без волнений и скачков, без большого счастья, но и без несчастий. У него был только один ребенок, ибо, как человек неглупый, он рассуждал, что всего должно быть в меру, смотря по обстоятельствам и средствам. Он надеялся, что сможет указать жизненный путь своему единственному сыну: это позволяли и средства и условия, — но он ошибся. Он забыл, что кроме ума существовало и нечто другое. Это нечто, далекое, устаревшее, сын Раунио унаследовал от своей матери. Правда, мать умерла, когда он был еще ребенком, но ее облик хорошо сохранился в памяти сына: она казалась ему птицей, томившейся в клетке.
Уже в школе сын Раунио проявил свое недовольство и непоседливость. Школа, по его мнению, была замкнутым, искусственным миром, своего рода яичной скорлупой, в которую маленького подвижного человека заключали для созревания. Он видел во всем этом много ненужного, бесполезного: схемы, даты, огромное количество разной трухи, которой забивали голову. Эта труха мертвых знаний была ему противна. Для того, чтобы она выветрилась, потребовалось время, ветры и дожди.
Сын Раунио очень рано понял огромное значение силы привычки. Традиции прошлого были словно тюремные стены, в мрачной тени которых жила и двигалась современность. И если эти старые стены разваливались, то на их место вставали стены новых привычек, новых традиций. Когда наступал вечер, и солнце заходило, огромные мрачные тени их закрывали будущее.
Но сын старика Раунио много не размышлял. Он жаждал жизни, а жизнь, по его мнению, была движением. В искусственном школьном мире имелась только одна живая отдушина — спорт. На этом поприще он достиг блестящих результатов, но не любил соревнований. Бежать, высунув язык, чтобы доставить удовольствие толпам зрителей, — в этом он не видел ничего геройского, ничего великого.
