Снова в путь! Снега становилось все меньше, дорога все лучше и скорость нарастала. Разговорчивый яткя совсем раскис. Он сидел, покачиваясь, обмягший, безвольный. Патэ Тэйкка взглянул через плечо и увидел впереди за лесом крест церкви. Направо широко текла река, тихая заводь. Вечернее солнце заходило за сопки, и по заводи пролегла красная, как кровь, дорожка, которая словно вела из темных глубин к высям.
Патэ Тэйкка разглядывал ее, и ему пришла в голову мысль:
«Галлюцинация! Смотришь, и кажется, в этом есть что-то настоящее, яркое. А на самом деле там только темная холодная вода… Может быть, его путь в новую жизнь будет таким же…»
Вдруг раздался треск. Машина уже не мчалась по серо-бурой дороге — ее колеса вертелись над пустотой. Патэ Тэйкка оказался не па брезенте, а в воздухе. Последнее, что он запомнил — это лица попутчиков. Одно бородатое, другое — изможденное, сонное, напуганное, что-то вопрошающее. Потом наступила темнота, забытье.
Но сознание вернулось. Где-то шумел мотор. Или, может, это стрекочет киноаппарат? Как кинолента, проносились в его уме сумбурные картины, отрывочные воспоминания.
Мальчик в красном пальтеце бежит по тропинке среди желтых цветов. Это маленький Патэ — сынишка Густавы… Пила вгрызается в дерево, человек тяжело пыхтит, холодный ветер обдувает тело, проникая за ворот рубашки… Пылает огонь, тепло, смех. Кто-то сказал что-то смешное… Река сверкает на солнце… Два девичьих лица, взгляд, жест. Зимняя ночь, зеленые лучи северного сияния, шуршат лыжи, поскрипывают палки, усталость, голод. Великий заколдованный круг… Борода, горящие глаза и голос, как шум ветра в кустарнике… Потом он расслышал настоящий голос:
— С этим ничего страшного. А вот другие…
Он заметил, что сидит на краю канавы. На ресницах были какие-то красные капельки, кровь. Он стер ее. Несколько незнакомых мужчин несли на носилках магистра Раунио. Патэ Тэйкка заметил, что нога у Раунио как-то странно повисла, будто сапог был ему слишком велик и спадал с ноги. Где-то сзади слышался глухой шум автомобильного мотора. А перед ним на дороге стояла другая машина, черная, блестящая. Раунио втаскивали через узкую дверку в машину. Патэ Тэйкка услышал кряхтение, стоны, проклятия.
И только теперь до его сознания дошло: автомобильная катастрофа. Он машинально встал, негибкой, деревянной походкой пошел к машине и сел рядом с шофером.
На краю канавы лежал кто-то, накрытый брезентом. Это был, наверное, тот яткя с Ледовитого океана. Ему теперь некуда было спешить.
Оказалось, что Патэ Тэйкка отделался несколькими царапинами. Кусочек пластыря на лоб, и он мог идти куда хотел. У Раунио дела были похуже — перелом ноги.
Патэ Тэйкка стоял у его кровати. Больничный запах, ряды коек, на которых многие отмучились и умерли или выздоровели, пробудили давние воспоминания.
Однажды ему пришлось коротать время в такой палате. Его соседом оказался никогда не унывающий веселый морячок. Он вспоминал теперь, как тот каждую ночь нажимал на кнопку звонка, чтобы увидеть лысую голову сиделки, сердитой старой девы. Днем у нее были красивые локоны, а на ночь они исчезали.
Больного моряка эта метаморфоза забавляла. У Патэ Тэйкки тогда была небольшая рана, которая однако сильно болела. Но она не была опасной. Неделя, другая — и жизнь покажется ему новой, лучше прежней…
Вдруг он услышал глухой голос врача:
— Выжить-то он выживет! Крепкий организм! Но какая ему от этого радость? Нога-то пропала. Будет калекой…
— Жаль. Такой молодой…
Это был голос молодой женщины.
Неопределенная улыбка. Удаляющиеся шаги. Грузные — врача в белом халате, и легкие — стройной, изящной сестры в белой косыночке. Патэ Тэйкка был у койки один. На фоне белых простыней выделялась черная борода. Она была недвижна, словно куст в морозный зимний день. Глаза не сверкали, веки были закрыты. Но Патэ Тэйкке казалось, что он слышит насмешливый голос: «Больных, преступников, калек искусственно заставляют протянуть подольше…»
Что скажет он теперь, когда обнаружит, что в его организме произошло странное изменение, что на месте одной из нижних конечностей образовалась пустота… Действительно, какое изменение! Часть его тела, долго служившая ему опорой, исчезла, умерла и похоронена. А сохранится ли прежним, цельным дух? Разве останется прежним человек, если он, скрючившись, ковыляет на деревянной ноге, на костылях? Он становится чужим, никто его не понимает. Никогда больше он не сможет бродить по горам, не сможет бежать от хаотичного мира… Он будет жить за счет нужных, жизнеспособных людей. Так ведь он говорил. Применит ли он к себе свою великую, безжалостную хирургию? Или, может быть, раз изменилось тело, то изменится и дух, и этот бородач будет во имя ложно понятой жалости терпеть себя, ненужный утиль…
