— Смотри. Вам виднее, — вдруг сказал отрывисто Бинда, переходя на «вы», сухо распрощался и, к удивлению Коновалова, закончил разговор прежде, чем слегка ошарашенный собеседник смог медленно положить трубку и заключить: «А ведь каждый нынче с норовом». Именно так и заключил Коновалов: «Бинда — за собственную независимость, я — тоже». Он хотел извиниться, но закрутился, даже забыл про разговор с Биндой, как примерно за час до конца рабочего дня позвонили с н и з у и сказали, что к нему прибыл п е р е в о д ч и к по фамилии Зарьянова.
— Зарьянова? — переспросил он, сомневаясь.
— Да, Зарьянова Неля Ахметулаевна. Извините, Нея Ахметулаевна.
Он поразился совпадению фамилий. Если бы ему сказали Иванова, Петрова, Ахметова, Сидорова, но — З а р ь я н о в а!
Правда, Алю Иванову он ни с кем не спутал бы, и как только услышал бы об Ивановой вообще, безотносительной к чему-либо, то сразу же затаенно подумал бы только о ней — об Але, представив ее такой, какой однажды видел на дне рождения мужа — женщиной в его вкусе, красивой и сильной, слегка кокетничающей с ним, на что Лидия Викторовна, по прихоти которой он оказался в очень симпатичной компании, смотрела с той долей деланной, хотя и хорошо разыгрываемой ревности, которая скорее выдает одобрение увиденному, нежели досаду, и вот тогда его посетила странная мысль о возможном п р и к р ы т и и этой одобрительностью — чего-то другого, явно недоброго по отношению к нему, допущенного Лидией Викторовной.
Итак, З а р ь я н о в а!
Из исследованного за день, но покамест неотправленного «куда следует» скопища бумаг он подвинул на всякий случай к себе поближе скрепленные удобной булавкой листки заявления исписанные старательным почерком — почти половина ученической тетрадки, странички в клетку, для задачек по арифметике. Но тут задачка чуть посложнее.
Прикрыл эти листки большим конвертом, тоже на всякий случай.
— Что ж, пусть пройдет Нея Ахметулаевна. Просите З а р ь я н о в у!
— Есть просить Зарьянову, — четко ответили там, как ему показалось, с полным пониманием и даже готовностью, если скажут, принести эту желанную Зарьянову на третий этаж прямо на руках.
Коновалов и так не был стар, а по румяному и не слишком отягощенному заботами лицу, темным, без единой серебриночки волосам ему вообще редко давали больше тридцати, и это отсутствие внешней солидности ему прилично вредило на первых порах.
Новость о Коновалове, как это с таинственно-необъяснимой обычностью и водится в подобных случаях, примчалась задолго до его появления в штате. Она безгрохотно прогарцевала по всем инстанциям и, одобренная ими, так же тихо перестала быть новостью, и когда типографии заказали аккуратную табличку с его фамилией, это уже никем не обсуждалось, даже наборщиками. Мало кто возражал против, все с уважением отмечали авторитетность его послужного списка, умение работать с документами, хотя Коновалов еще и не приступал к такой работе, о чем недвусмысленно, но и абсолютно беззлобно говаривал только один Корнеев.
И даже когда со щек Коновалова исчез румянец и текущие заботы стали все явственней обозначаться на них, Корнеев, долгосрочный и бессменный зам шефа, продолжал с высот пройденного им считать Коновалова чуть ли не дитем и предполагал, — разумеется, в полушутку, — что крайний стаж коноваловской работы в Народном контроле будет т р и года — не больше.
Бритоголовому и плотно сбитому Корнееву было за шестьдесят, но на пенсию он не собирался. Голову Корнеев всегда держал как на параде или в почетном карауле, хотя служил некогда только в железнодорожной охране. Его невозможно, было представить без полувоенного покроя френча, крупных карманных часов на длинной позолоченной цепочке и неизменной дерматиновой папки, которую он загружал, отправляясь по делам в г о р о д, или выезжая в командировки, или занимая на планерках у шефа свое постоянное место справа от него за длинным совещательным столом, совершенно неотразимыми документами. Он прочно обжил это место справа от шефа. Папка была изрядно затерта по углам, но редко им раскрывалась, потому как память его была всегда великолепна. О памяти и вездесущности Корнеева ходили легенды. Он их — со временем заметил Коновалов — не раздувал, но и опровергать не стремился и вел себя всегда невызывающе, больше предпочитая слушать других, чем говорить сам, а если уж высказывал мнение, то все знали, что оно будет глубоко осмысленным, богато аргументированным и, разумеется, правильным.
Вот и на прошлой неделе, когда в кабинете шефа речь шла о крупных браконьерах, Корнеев, величайший поборник методов убеждения, не без удовольствия слушал слова шефа о том, что, безусловно, прав он, товарищ Корнеев, когда утверждает, что каждый из граждан связан с государством тысячью жизненных нервов, и разве оно вправе разрезать все эти нервы только потому, что этот гражданин самовольно разрезал какой-нибудь один нерв!
Тут шеф затруднился и вопросил Корнеева:
«А как там, Евстафий Спиридоныч, дальше?»
