«А при том, что, если бы Шукшин еще пожил немного, он как следует вашего брата вывернул бы наизнанку, вы этого, э н е р г и ч н ы е люди, давно заслуживаете!» — кипел благородным гневом пенсионер и тоже на директорскую ладонь не смотрел. Все сочувственно внимали Силычу. Тогда директор, не подозревая о возможных симпатиях, апеллировал к Коновалову: «Я убедительно вас попрошу, уважаемый… — тут он спаузировал на мгновение, мучительно взвешивая, как получше в столь деликатной ситуации назвать Коновалова, и выбрал-таки, быстро приставив безошибочно подсказанное натренированной интуицией: — …уважаемый товарищ инспектор, ог-ра-дить меня от оскорбительных обобщений данного гражданина, — он сверкнул глазами на Силыча. — Вместо того чтобы разобраться спокойно и по-деловому, он прибегает к непристойным намекам — слышите — еще и Шукшина вспоминает! А ведь я и самому товарищу Корнееву могу пожаловаться!»
Но акт все же был составлен, и директор подписал его под словами о том, что товар продавался по завышенной цене и явно «левый», не обнаруженный ни в одной из накладных, то есть директор подписывал себе п р и г о в о р, а не подписывать было нельзя, ибо по виду Коновалова директор моментально смекнул, что предложение прикрепиться к «столу заказов» не пройдет и что лучше товарища Корнеева не вспоминать, а закончить на акте, чем идти вглубь и вширь. «Акт — еще не факт!» — говаривал сам товарищ Корнеев. И друг шефа Улиев — тоже.
Еще раз всмотрелся Коновалов в свое фото на удостоверении, чуть прихваченное с уголка красной печатью. Гм, физиономия молодцевата, но, сказать надо самокритично, не из самых приятных. И напугать ею можно не только директора магазина. До Алена Делона далековато, но если на крутой лоб надвинуть фуражку с боевой авиационной кокардой, или «курицей», как ее называют в пилотском обиходе, то эти глаза из-под разлетистых темных бровей вообще засмотрят по-орлиному, можно и немигающе, ясно, твердо, только очки снять бы. Когда Коновалов не был слишком уверен в себе, он напускал на себя эту твердость, видел, что люди верят ей и сам тоже начинал в нее верить.
«Орел в куриных перьях!» — вспомнил Коновалов присказочку Гредова. На фотографии он был снят без очков, и тот же директор, помнится, заглядывая в документ, уважительно переводя взгляд наверх, к его лицу, извинительно попросил снять очки, чтоб засвидетельствовать полное сходство оригинала с фотографией, и, убедившись, с возросшим уважением возвернул удостоверение в огромные руки Коновалова.
«Добро должно быть с кулаками!» Коля, ты весь — прекрасная иллюстрация к этому тезису, а ведь был когда-то немощен, худ и долговяз, ветром тебя по аэродрому носило», — иронизировал над ним его старый друг Женя Марьин, с которым Коновалов вместе «икарился» и «дедалился», то есть занимался авиацией. Не очень многие ребята остались летать, кого куда разбросало ребят из теперь уже не близкой молодости, по которой вообще большинство людей казались хорошими и лишь к иным испытывалась неприязнь и очень редко — ненависть.
Но в жизни действует закон: на расстоянии плохие люди или забываются совсем или же открывается в них со временем масса милых, по твоей же вине не замечаемых раньше, когда были вместе, достоинств, и Коновалов, хороня неприязнь, охотно вначале писал многим, а вечерами с удовольствием опустошал почтовый ящик, где вместе с газетами редко не обнаруживалось письма или открытки, и на другой день с еще большим желанием и энтузиазмом бескорыстия бросался выполнять вычитанные минувшим вечером просьбы, как правило начиная с самых трудных, но конечно же при единственном и всенепременном условии — если просьбы эти не перечили его совести и элементарным пониманиям порядочности.
Все это Женька Марьин, не без иронической насмешечки деятельно помогавший ему в альтруистических акциях, называл и называет «бюро добрых услуг Коновалова и К°». А если просьба издалека или просьба местная в чем-то расходилась с такими пониманиями, то ответное письмо Коновалова навсегда отшибало у получателя память на коноваловский адрес.
Неподкупная принципиальность, разумеется, делала ему честь, и немалую, но постепенно он обнаружил, что писем становится меньше, и наконец, теперь уже на годы и годы, образовался сравнительно небольшой, но прочнейший круг, где, хотя письма писались друг другу редко, перезванивались меж собой тоже не часто, а встречи были еще реже, но, как это ни странно, даже при такой пародии на коммуникабельность все знали д р у г о д р у г е если не все, то очень многое — кто где сейчас, сколько времени, кем, женат или не женат, есть ли дети или нет, как здоровье, что предполагается дальше.
Трех ребят их выпуска постепенно, одного за другим, прибрал к себе Гредов, и вроде бы незаметно уехали они, но потом будто какая-то невидимая и великая сила подняла разом двух из них на праздничную высоту, о чем знали не только их бывшие однокашники, а вся страна и весь мир.
