— Запишите, Галина Михайловна, — попросил он необъятную стенографистку, — и срочно отправьте по районам. Запевка вам известна. Если подзабыли, возьмите у товарища Рудиной. Не забудьте сослаться на последнюю конференцию и данные статуправления. Там Каурова — женщина безотказная, даст! — ухмыльнулся он, четко напирая на двусмысленность сказанного, но тем не менее оставляя самым важным деловой, а не фривольный акцент. — И самое главное запишите так: «Проверкой, проведенной в период с такого-то, прописью, числа по такое-то, прописью, число авторитетной комиссией во главе с лично товарищем Коноваловым Николаем, э-э-э, Васильевичем, — фамилию дайте полностью, имя-отчество пишите сокращенно Эн Вэ, — в вашем районе установлены серьезные недостатки, связанные с подготовкой и проведением весеннего сева. Далее. В ряде мест обнаружена нехватка запасных частей и горюче-смазочных материалов, не все трактора выведены на линейку готовности. В хозяйствах района плохо налажена подготовка механизаторских кадров, не созданы необходимые культурно-бытовые условия на полевых станах. Желают лучшего организация торговли и общественного питания, снабжение газетами и журналами. Итоги социалистического соревнования зачастую подводятся формально. Об устранении вышеуказанных недостатков сообщите срочно и непосредственно мне. Точка. Подпись. Хотя о газетах и журналах снимите, пожалуйста. Не время читать. Есть радио. Транзисторы, понимаете, и на столбах…
— Оставьте о газетах, — внезапно попросил Коновалов.
— Оставьте! — сказал хозяин кабинета. — Заодно спросите у Калачева, это наш редактор, почему он мою статью маринует?
«Кто не умеет писать, тот не умеет мыслить. Кто не способен мыслить, тот не способен руководить», — вспомнил Коновалов слова шефа и еще вспомнил, как шеф однажды и навсегда обязал всех сотрудников хотя бы раз в полгода выступать в газете или журнале, желательно с критическим материалом. «Не забывайте, что сорок вторым вопросом анкеты перерегистрации членов РКП(б), которую 17 сентября 1920 года с удовольствием заполнил Ильич, было: «На какие темы выступаете перед рабочими и крестьянами?», а сорок третьим: «Пишете ли Вы статьи в газетах, где и на какие темы?»
Толстая стенографистка переселила сказанные ей руководящие слова в скорые для расшифровки извивы и загогулины и, сложив большой блокнот, с достоинством удалилась, а хозяин кабинета, короткими глотками отпивая желтый лимонад из хрустального фужера, удовлетворенно подытожил, подождав, пока закроется за ней двойная дверь:
— Время экономим таким образом. Есть, конечно, у нас упущения. Есть, и немалые, не скрываем, сами увидите! — Он на секунду оторвался от фужера и плавно повел им в воздухе. — Но мы приложим максимум стараний. Народ у нас деловитый!.. Николай, э-э, Васильевич, а нынче Гавриил Романыч где отдыхает? С печенкой, слышал, снова у него нелады, язви ее черт! Знаете, прочитал в журнале «Здоровье» любопытную статью…
Трогательная забота хозяина кабинета об авторитетной печенке Гавриила Романыча и переданные приветы лично товарищу Корнееву не помешали Коновалову провести рейд без поблажек и скидок, без летучих, на скорую руку сымпровизированных чаепитий в укромных комнатах особого назначения при столовых и ресторанчиках.
«Бонапартствуете лихо! — незаметно, но с нажимом молвил Коновалову на прощанье через неделю хозяин кабинета. — Сам любил комсомольский задор, нельзя и вам без него. Но гостеприимством зря брезгуете. Зря! И под ноги все-таки советую… Да-с, угадали — посматривать!..»
В работе Коновалов забывал про время, истово веруя только в одно: нельзя на пустяки транжирить это время, а одной из разновидностей пустой траты часов и лет он посчитал (и высказался однажды вслух) занятия своей Лидии Викторовны.
Коновалов действительно уважал жену, и она действительно уважала Коновалова, но оба они, всеми признанные умницы, уже давно тяготились этим взаимным уважением и, не договариваясь, без слов, с желанием ожидали каких-либо изменений в этой весьма странной ситуации, которая длилась уже если не третий, то второй год их пятилетнего совместного жития-бытия. Долгое время прежде казалось нескучным за жаркими И нежаркими спорами, товарищескими застольями, отпускными вояжами по Карпатам, Прибалтике, Закавказью и даже Дальнему Востоку, но потом все это как-то разом опостылело — Коновалову опостылело и Лидии Викторовне тоже. А точнее все перестроилось на иной лад с тех пор, как он случайно, как в бездарном спектакле именитого театра, заехавшего на гастроли, обнаружил в любимом женой томике Вольтеровых повестей о д н о свежее письмецо, полное замечательной невинности и вовсе не намеков, а прямых указаний на отношения меж адресатами, от прямой и сокрушающей откровенности которых Коновалов не мог опомниться долго, а когда опомнился, то ни слова не сказал никому о своей находке.
