В кабинет незнакомка вошла, не постучав, но порог переступила без решительности, будто недоумевая: т у ли дверь отворила! Мелкие дождинки еще не просохли на ее длинных ресницах, даже не просто длинных, а удлиненных, — отметил Коновалов, — зная о навыках Лидии Викторовны с помощью мудреных утренних штучек-манипуляций наводить на ресницы длину, изумляющую простодушных мужчин. Большие карие глаза смотрели влажно и почти испуганно. Сильнее стал сырой запах дождя. Но желтая кофточка ее с короткими рукавами и свободная, не в обтяжку, зеленая юбка были сухи. Не сильно замочены и новые туфельки. Значит, незнакомку Бинда выручил машиной. А вот большая сумка почему-то мокра. Наверняка хлестануло струей с крыши, когда выходила из машины. Одевается скромно, без крикливых претензий, но очень продуманно, отметил Коновалов. Вероятно, именно такой продуманной тщательности у замужних женщин нет, как бы они ни следили за собой, — развивал далее Коновалов свои шерлок-холмсовские наблюдения.
С т е м Зарьяновым никакого сходства.
Хотя…
Коновалов прогнал эту мысль прочь и, скосив на Зарьянову взгляд, очень тайно подумал о другом, на миг представив себя вместе с ней. Не получилось такого представления. «Ну и ладно, не судьба, — с досадой, тоже очень тайною, вздохнул он и поспешил уговорить себя окончательно — красивая, но ограниченная девочка, пичуга-верхоглядка».
Он вздохнул незаметно, но счастливо и облегченно и улыбнулся ей, однако не как близкому человеку, но и не слишком озабоченно, чтобы, не дай бог, она не подумала о нем как о бюрократе и чинуше. И ее лицо омылось открытой улыбкой, отчего у нее на щеках появились нежные ямочки, которыми она наверняка ежедневно любовалась дома перед зеркалом, зная, что они очень идут ей.
Вообще Коновалов научил себя не спешить с окончательными выводами о людях, как бы эти люди поначалу ни были ему приятны или, напротив, антипатичны. Невеликого мнения был он, например, о любимчике Корнеева — суетливом и даже подхалимистом инспекторе Гарпенко, прозванном в «нарконтролевском» миру за пристрастие к громким реляциям «Ку-ка-ре-ку». Все знали, что Гарпенко фронтовик, но ведь не один же он воевал. Однако немало удивил всех Гарпенко — и Коновалова тоже, — когда принес на работу перевязанную тощей бечевкой стопку маленьких книжек и стал их раздаривать по кабинетам. Оказалось, что Гарпенко раздаривал написанную им книжку, и написанную небесталанно. И все же первым, кто ее получил из его рук, были не коллеги по отделу, и даже не шеф, а Корнеев. И Улиев тоже.
Она ступала по ковру легко, карие глаза ее сияли радостью, но движения выдавали знобящую робость и смущение, и, кроме того, по всей вероятности, она была еще подавлена, так сказать, официальным величием виденного перед входом в его кабинет, пока шла по коридору, поднималась на третий этаж, — к чему он сам давно попривык и к чему обращались взоры если не всех, то очень многих посетителей, особенно приезжих издалека.
Но были, конечно, среди приезжих и люди особливо независимые, из тех, кого уже никакими чудесами, да и вообще уже ничем в этой жизни, не удивишь и не проймешь, разве что подцепишь слегка каким-нибудь каверзным вопросом, неожиданно сымпровизированным, как это случилось недавно: зашел в отдельную поликлинику на профосмотр, а там в одном из кабинетов сидит почтенного ранга товарищ, недавно издавший довольно заковыристую книжку, л е в а я нога у товарища обнажена по колено, не очень эстетического вида нога, волосатая, как положено, возлегает на чистенькой простыночке, и невидимые ультразвуковые лучи ласково обрабатывают ее большой палец. Товарищ даже не взглянул на него, вошедшего, тогда он и вопросил: «А не э т о й ли ногой пишутся некоторые книжки?» Серьезный товарищ и ухом не повел, но через полминуты рассмеялся-таки, без поблажек, посчитав шутку не обидной, но полноценной.
