Нея с Мэм работали с первого дня организации б ю р о, а Ритка Вязова появилась месяц спустя. Лаврентий Игнатьевич, дабы не ронять авторитета созерцанием слишком обыденных занятий дяди Альберта, придумал себе вызов на совещание куда-то в верха и, поскольку машины и плутоватого шофера Гриши Бурина тогда еще в штате не водилось, удалился пешком, придавая себе вид руководящего товарища, только что отпустившего в гараж персональный автомобиль, и не обращая никакого внимания на стоящих у трамвайной остановки.
Эта остановка, в сущности, была не только их транспортным спасением. Отлично наблюдаемая изо всех окон большой комнаты, остановка за день дарила им множество радостных, нейтральных и конфликтных ситуаций, созерцать которые можно было вдосталь, но без звукового сопровождения, потому что с осени оконные рамы, были заклеены ровными белыми полосками для утепления и, кроме трамвайного визга, с остановки ничего другого обычно не слышалось.
Рядом с остановкой застекленная будка «Союзпечати» — в ней толстый киоскер, закадычный приятель личного шофера Бинды, по утрам перечитывает газеты в кипах и, не обращая внимания на длинную очередь, не спеша проставляет в накладных цифры заграничной авторучкой — такую же авторучку видели у Гришки Бурина, он не очень смущался, когда похвалялся ею перед Риткой и Мэм. На ручке цветное изображение сладостной девы. Почти мгновенно исчезает ее черный купальник, если перевернуть ручку перышком вниз. Мэм сказала: «Противно!», а Ритка хмыкнула и бесстрастным голосом проехалась насчет голодной курицы, которой все время просо снится.
Машина и раскормленный шофер Гриша в б ю р о появились одновременно с красавицей Риткой Вязовой, все втроем — из газетной редакции. Объяснилось такое единение очень просто. Машина изрядно поистрепалась, нуждалась если не в капитальном, то в очень приличном ремонте, и самый раз подоспело время передать ее с баланса на баланс в только что созданное б ю р о. А поскольку шофер Гриша ленцой и развязностью тоже надоел редакционному начальству, то и его сочли нужным приложением к салатного цвета «Волге», против чего рыжеватый Гриша не возражал, потому что начальство ему надоело больше, чем он начальству, а Грише хотелось жизни поспокойнее и солиднее. По сходным мотивам п е р е в о д о м оказалась в б ю р о Ритка Вязова, недавняя корреспондентка отдела информации. Она была на шесть лет старше Неи, но казалась еще третьекурсницей в пору не первых, но прочных увлечений. Ритка удачно пародировала неизменный вопрос Бинды, который тот задавал всем, кроме Неи, — о семейном положении, хотя мог бы и не задавать: есть же в анкете графа.
Все они к слабо скрываемому удовольствию Бинды отвечали одинаково и, как он сам позже выразился в одном телефонном признании, — с б е д у и н с к о й прямолинейностью; и уже в этом оценочном, наверняка явно не случайном штришке тонко просматривалась полнейшая осведомленность шефа не только об их житейских делах, но и мировых проблемах.
Однако в отношениях с дворцовой комнатой не таким уже и узурпатором был Лаврентий Игнатьевич. Он по-своему баловал подчиненных. Баловал, но, по всей вероятности, и в мыслях даже не имел сколь-нибудь конкретного намерения переступить недозволенное.
Лишь под Новый год Гришка Бурин, не скрывая удовольствия, неожиданно вручил им по аккуратному увесистому свертку, перетянутому цветной ленточкой. «Из фонда администрации. Прошу, товарищи женщины, не беспокоиться, тут все оченно законно!» — молвил шофер и заговорщицки подмигнул. В толстом лице Гришки было что-то бульдожье. За это да еще за хитроватость на прежней работе его прозвали «маленьким Черчиллем», о чем Гришка краем уха слыхивал, но догадываться, что речь идет именно о нем, не пожелал.
В свертках оказались некрупные, но очаровательно-золотистые мандарины, индийский чай в красивых цилиндрических коробках и по тяжелой бутылке марочного шампанского.
Они тогда попереглядывались, посудачили и решили: действительно, наверное, все «оченно законно». Лаврентий Игнатьевич полуофициально поздравил их с н а с т у п а ю щ и м. Ритка Вязова, опасливо скользнув взглядом по общей двери, на радостях вспомнила было о прежних традициях, но ее новаторское начинание верха́ не поддержали, и разукрашенную серебристой фольгой бутылку пришлось немного сконфуженно прятать снова в сверток. Пергаментная бумага громко шелестела. Зато отпустил их Лаврентий Игнатьевич по домам почти на четыре часа раньше обычного (у соседей по этажу, судя по внешним признакам, даже и не готовились к инициативным застольям), а сам почему-то остался в кабинете, и внизу, под густо завещанными снегом старыми дубами его дожидалась въехавшая задом на тротуар зеленая «Волга» вместе с угодливым и балованным Гришкой.
