— Ну, если вы говорите надо, то, значит, надо, — сказала Нея. — Пусть несут, переведем. Или пусть по телефону прочитают… Хотя что это я? Если там не знают английского, кто же сумеет прочитать?
Бинда поддержал ее улыбку и отпустил кнопку.
— Сейчас там нет никого вообще, — сочувственно развел он холеными руками, давным-давно отвыкшими от легендарных т р и д ц а т и т р е х кэгэ. — По крайней мере Коновалов именно это и дал понять, хотя прямо ничего не сказал. Но к пяти он будет, и вы, пожалуйста, ровно к пяти, нет, лучше чуть-чуть позже. Григорий вас отвезет, дождина не помеха, к пяти прольется, по сводке его вообще не обещали, но Григорий все равно вас отвезет, я скажу.
«Коновалов…» Пургамаев-Бинда так и сказал: Коновалов. Ей сразу вспомнились три Коноваловых. Первым — хрестоматийный Коновалов, неграмотный булочник-босяк, в чьем представлении все излюбленные им герои, как уверял искренне почитаемый ею классик, существовали вместе — подлиповцы Сысойка и Пила, костомаровский Стенька Разин, гоголевский Тарас Бульба, Макар Девушкин и Варенька из Достоевского.
Еще когда в первый раз читала Нея этот жутко правдивый, но показавшийся ей слишком растянутым рассказ, в котором светилась искренняя радость автора, научившегося обожествлять и на разные лады очеловечивать море и узнавшего, видимо, совсем недавно о Гулливере, лилипутах и жестоком Ксерксе и потому возжелавшего нетерпеливо расцветить рассказ связанными с ними литературными сравнениями, она интуитивно уловила главным авторское желание поспешно убедить каждого в том, что напарник и собеседник, добровольно просвещающий любознательного, тихого, молчаливого и задумчивого Коновалова, вызволившего Капу из проституток, — фигура начитанная и неординарная, высоко возвышающаяся над ним, но без всякой радости превосходства и гордости, повествующая под видом рассказа о Коновалове не столько о нем, сколько о себе, отдавая напарнику те черты, о которых на людях признаваться стыдно и неловко, хотя в принципе это были очень добрые и великодушные черты. Однако обилие их в одном человеке, полагала Нея, было бы попросту неправдоподобным. Но прошло время, и потом она призналась себе, что была не права — и в одном человеке бывает привлекательного и доброго на десятерых, и тоже обнаружила в себе неожиданное свойство неопытного книжника — совмещать самым наивным и нелепым образом персонажей самых различных времен и народов. Ей могло казаться, что капитан Немо вполне был способен помочь Робинзону Крузо, а Пьер Безухов и Андрей Болконский непременно нашли бы общий язык с молодым лейтенантом Травкиным, и Овод понял бы Сотникова, как тот — Павку Коргачина, и в этом фантастическом смешении, где надо всем царствовали героизм и благородство, настоящие доброта и любовь, была у нее несказанная безграничная власть колдовски повелевать героями, заставлять их встречаться друг с другом в самых неожиданных ситуациях, которые она сама придумывала им и конечно же себе тоже.
Со вторым Коноваловым было попроще. Она дожила до аспирантских лет, но никогда в жизни не летала на самолетах и, наконец, разок решилась, воспользовавшись каникулами и дарованными на зиму Аэрофлотом скидочными льготами, — полетела в гости к Бахыту. На удивленье полет оказался делом обычным и даже нудным, потому что их старый, скрипучий, заполненный пассажирами едва на треть большого салона самолет подолгу застревал в аэропортах, где им внушали про скверные метеоусловия на трассе и где хорошо, а где неважнецки кормили, но там и там время тянулось невыносимо медленно, она перечитала все захваченные с собой журналы и газеты, даже выучила длинное стихотворение, написала школьным подругам семь писем, передумала все, что было можно о своем научном руководителе, оставалось только наблюдать местный аэропортовский быт, зимней порою мало чем похожий на зазывные рифмованные и нерифмованные рекламы Аэрофлота, да иногда отбиваться от назойливых ухаживаний дорожных кавалеров, которым она без обиняков доверительно сообщала, что замужем и уже на п я т о м месяце, и когда те немедленно отставали, местный быт становился еще зануднее.
