С трубой Бинда справился бы очень быстро. Конечно же он вполне мог поставить вопрос ребром на том же райисполкоме, где его авторитет постепенно вырастал не в формальный, — ответственные работники аппарата оказались хорошими людьми, понимающими и любящими литературу, особенно подписные издания: а не пора ли, дорогие товарищи и друзья, взяться по-настоящему и с умом за красоту нашего замечательного современного города и демонтировать обветшавшие атрибуты прошлого, без сожаления распрощаться с ними; но ему было очень жаль не самую трубу, а симпатичных жестяных дракончиков, и потому, идя на поводу этого беспринципного чувства, он великодушно продлил им жизнь, а сам распорядился насчет портьер, их сшили в ансамбль к белым шторкам, приладили к металлической перекладине на пластмассовые бесшумные колечки, и почти все стало ладно: когда труба начинала мозолить глаза, Бинда задергивал портьерой четверть окна и успокаивался.
Итак, Лаврентий Игнатьевич заулыбался еще одобрительнее, на сей раз без льстивости, но как бы предлагая забыть про все шумное и нехорошее, и Нея не сразу заметила вымученность этой улыбки — лишь только тогда, когда увидела его громадное красное ухо, добела сплющенное телефонной трубкой. Но говорил он весьма непринужденным голосом, хотя рука зажимала трубку накрепко и выдавала напряжение.
Странноватый это был разговор: сначала ни на «вы», ни на «ты». О чем говорили, Нея тоже сначала не уловила, но почувствовала себя сразу же причастной, потому что Бинда сбросил улыбку, вздохнул в трубку и заговорил с медленными и значительными паузами, теперь уже с готовностью нажимая на «ты».
— Верно. На чужой роток не накинешь платок. Ну да ладно: забудь. А ты теперь, я слышал, партийным богом стал? Поздравляю от души, поздравляю! А верно, что на собрании лишь один Корнеев голосовал против тебя? Хотя, прости за бестактность, давай к делу — переводчик будет! Скоро. И не потому, что ты нынче двойное начальство… Рабочий день сегодня полный?
Трубка, по всей вероятности, в чем-то не слишком, но все-таки сомневалась. Бинда выжидал ответ, закусив нижнюю губу и уперев потный лоб меж большим и указательным пальцами левой руки. Было видно, что его горячее поздравление на собеседника подействовало мало или совсем не подействовало, и разговором Лаврентий Игнатьевич скорее озадачен, чем недоволен.
О это сложное искусство телефона! Нея за полтора года убедилась, что Бинда достиг в нем если не полного, то очень большого совершенства, гранями которого были одновременно и артистизм, исполненный почти самого естественного обаяния, и вежливость, достойная королей, и жесткий гнев, смиряемый лишь полной капитуляцией оппонента, и всепогодная неопределенность обещаний.
— Смотри, — вроде бы безразлично и даже суховато сказал в трубку Бинда, выслушав. И добавил уже с выражением бесспорного изъявления уважения к несомненному превосходству собеседника в прозорливости: — Вам виднее…
Нея ожидала продолжения разговора и расположилась повнимательнее рассмотреть роскошный настенный календарь АПНовского издания, висевший под редким портретом Белинского за спиной Бинды, как шеф довольно резко припечатал трубку сверху аппарата, но без досады — скорее тень удовлетворения неясно заколыхалась на его переменчивом лице.
— К вам просьба, Нея Ахметулаевна, — улыбнулся ей третий раз за день Бинда, правым мизинцем плавно отвел манжету рубашки и посмотрел сквозь дорогие очки на часы, словно видел их впервые. Блеснули снежной свежестью манжеты и на них белые дорогие каменья заграничных запонок. Часы у него особые, делегатские, посверкивающие изумрудным цветом большого циферблата. — Сейчас три десять, или, если говорить точнее, пятнадцать десять…
Часами Бинда гордился. Словно литые из металла, затем грубо обработанного на токарном станке, то ли японские, то ли пензенские, но в общем по самой последней моде — без стрелок, с микробатарейкой — на зеленом циферблате меняются цифры как на спортивном табло, а секундное окошечко так и пляшет, так и пляшет — особой, армейской точности, не часы, а чуткий хронометр!
Как все сугубо штатские люди, Бинда любил иногда подражать военным, но тут сообразил, что подражание ни к чему, и мгновенно стал снова штатским и вовсе не начальствующим, а решившим посоветоваться с Неей, вернее, даже не посоветоваться, а просить ее об одном, если можно так назвать, одолжении.
Дело в том, что не сейчас, а чуть раньше его, Бинду, просил кое о чем один неплохой приятель, которому, впрочем, как и этому, только что звонившему, нужен переводчик. Нет, не постоянно, а совсем ненадолго, пустяковое: не больше часу, может быть, и меньше. Мини-текстуля с английского. Они обычно писем заграничных не получают, а тут залетело шальное. Надо бы помочь.
— Надо бы помочь, — повторил Бинда, ласково трогая на бронзовой подставке лампы знакомую кнопку, но не нажимая ее. За окном дождь хлестал по-весеннему. Портьеры свисали, собранные по краям, и потому было видно, как стекла рябило от сплошняка стекавших по ним волнистых струй.
