— И знаете, что шеф мне насчет вашей дочки и вас сказал? — Гришка, не надеясь на ее интерес, помедлил и, как бы решаясь на что-то важное, процитировал сказанное ему шефом или, может быть, выдуманное им самим, — Нея тут тоже здорово растерялась, но ведь придумать такое было бы трудновато Гришке: — «А ты, доброхот-альтруист, коль такой участливый, так возьми Зарьянову на собственную жилплощадь и на собственное довольствие!» Так и сказал, Нея Ахметулаевна, про доброхота-альтруиста, спасибо ему, новые слова узнал, а еще добавил, мол, очень говорит, поверь мне, о т з ы в ч и в а я девица, привлекательная, без мужа. Что тебе еще, Григорий, надобно? А то, что она с дитем, так «довески» сейчас в моде, не надо ничего самому соображать, зря трудиться, уже готово все!
— Ну и фрукт! — вырвалось у Неи словечко, оброненное поэтом.
— Фрукт! — согласился Гришка, качнув рыжей головой. — Заметался! Обкладывают его, как серого волка, флажками. Народ живет хорошо! Народ, он все видит! А я его вчера при этом поэте меж глаз саданул. Вишь, надумал расплачиваться моими кровными!
— Так вы не делите? — не удержалась Нея.
— Что не делите? — не понял Бурин. — А что мне с ним делить можно? Машина старая, добитая, бесконечный ремонт. В гараже тому трояк, этому, а если что стоящее сменить или подремонтировать, трояком не отделаешься. Запчастей нет, куда ни кинь, везде клин!
Нея, конечно, знала, что Бурин сгущает краски, но кое в чем он, наверное, говорил правду:
— Другой бы хозяин давно спасибо мне сказал и помогал бы, чем мог. А этот — н-н-е-е-т! — Гришка замотал желтой головой так, что «Волга», с ходу подряхлевшая в Неином воображении, завиляла по мокрому асфальту, а свешивающийся на мелкой цепочке с ключа зажигания брелок в виде страшненького скелетика отчаянно забился в беспомощной дрожи.
Успокоив себя и машину, Гришка свернул с широкого проспекта, и тут Нею как знамение осенило: неспроста Брюх (Бинда снова превратился для нее из Лаврентия Игнатьевича, которого она совеем недавно жалела, в противного Брюха) посылает ее перевести какой-то текст. Перевести — значит оказать услугу, значит уже в какой-то мере Коновалов будет обязан Брюху. Брюх точно рассчитал, у него опыт приличный, и мозги еще не растерял, вращаясь на орбите: пока его д е л о еще формируется, чему Брюх помешать не властен, пока это дело путешествует от газеты неведомыми (а может быть, и ведомыми) ему маршрутами, он пытается упредить это д е л о любыми способами. Нет, неспроста посылает он ее в Народный контроль, неспроста! Он вполне мог бы послать и Риту, она не хуже знает иностранный. И личиком не хуже, а лучше вышла. Но у Риты в Народном контроле большой Друг, в чем она, Нея, очень сомневается. Мэм — так та вообще ни о каком Друге не слышала и заявила ей наедине, что иногда бабы этих больших Другов — она так и сказала — не Друзей, а Другов — специально выдумывают как одну из форм самозащиты. А Ритке такая защита не помешает, у нее руководитель диссертационной работы — великий донжуан, однако, зная о Друге, пусть и мифическом, он черта с два к ней сунется, если не захочет сломать шею. К тому же Ритка терпеть не может Бинду, и даже если нет у нее в Народном контроле никакого друга, ни большого, ни малого, она тому же Коновалову сумеет в сердцах наговорить столько, что Брюх потом долго не разминирует.
Вот и едет она, Нея Зарьянова, ныне не замужняя и красивая особа двадцати семи лет, в Народный контроль, в роли троянского коня, нет, троянской — простите — кобылы, чтобы челкой своей и копытцами пробить Пургамаеву-Бинде-Брюху легкую дорожку к оправданию и полной реабилитации. Пусть впредь давит он руководящее кресло им на радость — и будет она снова брать аккуратно завернутые, муаровой ленточкой перемаханные коробочки и пакетики с бутылочками и апельсинчиками, чайком и гвоздичками, а в конвертиках премии, путевочки в Ялту, — все будут они брать, что ни сунет он им через старательного Гришеньку. Едет она, Нея Зарьянова, в Народный контроль и преотлично знает, как внимательны и заботливы становятся к ней все мужчины, умные и тупицы, черствые бюрократы и отзывчивые люди, холостые и женатые, старые и молодые. Трое до сих пор открытки присылают к каждому празднику, а один из них, топограф из Якутии, в стихах всякий раз изъясняется. Она им ни словечка в ответ, другие все постепенно отстали, а эти пишут и пишут.
Не ехать к Коновалову? Подсказать Гришке поворачивать оглобли? А что она скажет Бинде? Страшновато. Когда видишь человека в лицо, говорить всегда страшно. Или прибыть к Коновалову и начать с того, что доложить официально, при свидетелях, что Бинда ничего не делает бескорыстно и что Коновалову надо быть настороже. Но не идиотичным ли будет такое заявление, если за Биндой никаких д е л нет, есть чьи-то наговоры, чей-то интерес ошельмовать его, спихнуть в грязь, пусть мажется и оправдывается; человека легко замарать, защищаться бывает труднее.
