Но Ховацкий, некогда прошедший пограничную службу, не был пуглив. Он умел и поддержать людей, и ободрить, и, коли было надо, спросить по строгости. Прежде механизаторов со стороны приглашали да еще на уборочную наезжало много бестолковых, хотя и старательных, горожан, а теперь свои помогали другим. Фермы переоборудовали, молокозавод собственный построили с внутренними телеустановками. У доярок работа теперь не от зари до зари, а сменная, с двумя выходными. Коров по дворам ни у кого держать смысла нет, совхозного молока в избытке. Клуб открыли, библиотеку, вечерний профилакторий, амбулаторию. Совхоз стипендиатов в трех вузах содержит, закончат, вернутся в хозяйство. Молодежь не разбегается, как прежде, из села. Но сказать обо всем этом доктору — спросит лукаво: так почему вам, Зарьянова, плохо в таком раю живется?
А ей жилось и работалось бы неплохо, если бы отец ее Ахмет Зарьянов не заприметил, что у Ховацкого с директором школы Муленчуком складываются о с о б ы е отношения. Не мог Муленчук терпеть, как он выражался на педсоветах, «никакого диктаторства», и Зарьянов-старший, как истый правдолюбец, принял сторону директора совхоза, и пошли письма в районо, облоно, министерства и комитеты о школьных непорядках, личных злоупотреблениях Муленчука и белых пятнах его биографии.
В школе и в самом деле далеко не все было ладно, но педсоветом порешили, чтобы сознательная комсомолка Зарьянова подействовала на несознательного беспартийного отца. В принципе Нея не возражала, но оттого, что записали в протоколе столь мудрое решение, п р а в д и в ы х писем не уменьшилось, а вот ч а с ы ей стали урезать, и наконец Муленчук на очередном педсовете в присутствии важного товарища из облоно, который накануне восседал на нескольких Неиных уроках и что-то сосредоточенно черкал в блокноте на задней парте, объявил сладчайшим голосом о том, чтобы никто и ни в коем случае не думал, будто его решение самоличное и каким-то образом связано с известными всем с и г н а л а м и (фамилия Зарьянова при сем не упоминалась), но, по всей очевидности, Нее Ахметулаевне все же рациональнее взять начальные классы, ибо товарищ Эстерлев (важный представитель облоно при этом выразил монашеским лицом явное неудовольствие), неустанно заботясь о всемерном повышении качества учебно-воспитательного процесса, советует поступать именно так, а на место Неи Ахметулаевны, чьи добрые усилия оцениваются по достоинству, заступит сразу же после отпуска Виталий Ильич. Двойной фамилии Муленчук тоже предпочел в известных видах не упоминать: «Он среди нас, товарищи, прошу любить и жаловать!» — несмотря на массу личных достоинств педагогических добродетелей, директор так и не отучился говорить «он» или «она» в присутствии тех, о ком речь. Нея проследила за направлением пылкого, ласкового, почти влюбленного директорского взора и увидела сначала мешковатый из дорогого, не иначе заморского, светло-коричневого, материала двубортный костюм, а в нем длинноволосого прыщеватого молодого человека. Перезрелый юноша стеснялся своей слишком броской обновы и потому, сидючи в дальнем углу учительской на краешке стула, смущенно комкал в руках синий берет. Наткнувшись на любвеобильный взор Муленчука, Мохов-Дробязко-младший скромно потупил взгляд, отложил синий берет на свободный соседний стул и затеребил позолоченную цепочку с автомобильными ключами.
С Виталием Ильичом, тотчас же вспомнила Нея, она уже однажды встречалась. На шоссе. Это он милостиво подвез ее и Бахыта до города на вишневой «Ладе», выложенной изнутри шкурами. По-божески подбросил, обожатель автокомфорта — за трояк. «Трефовый валет», кажется, не узнавал ее или прикидывался, что не узнает, стеснительно пряча под стул остроносые штиблеты. Но она-то хорошо запомнила его худую, чисто вымытую шею, жидковатые длинные волосы, от которых пахло дорогим шампунем, дребезжащий голосок, жалобы на трудности с высокооктановым «бэнзыном» и приличным техсервисом.
Все озадаченно молчали. Муленчук погасил пылкость во взоре и принялся тщательно разминать папироску. Сигарет курить он тоже, как Зарьянов-старший, не научился.
Когда Муленчук заговорил снова, его притворный голос заметно усложнился — и вроде зазвучал уверенно, с прежней ободряюще-любовной интонацией, но эту натренированную педсоветами и собраниями интонацию насквозь прошибала растущая обеспокоенность, и было похоже, что солидный директор не по своей воле съезжает вниз, как с высокой детской горки скользит.
«Виталий Ильич у нас («Ах, уже у вас!» — отметила Нея) преподаватель молодой, однако уже опытный и отзывчивый. Предмет знает хорошо, как фактически, так и методологически. К тому же ему, — принудительно улыбнулся директор, и улыбка вышла совсем жалкой, — и квартиры не надо, а ежели надумает, авось уломаем всем миром уважаемого Никиту Никитича…»
