Дик спокойно поднялся по трапу в самолет, и они с Петром Даниловичем устроились с краю, чтобы не мешать другим пассажирам. Перелет Дик перенес так, будто летал всю свою жизнь.
Еще при посадке в самолет в Магаданском аэропорту от Петра Даниловича потребовали, чтобы он надел на собаку намордник — иначе ее в самолет не пустят. Петр Данилович, ласково успокаивая Дика, выполнил это требование.
Он не переносил вида собак, которые носят на морде целую железную клетку, считал, что это не предохраняет окружающих, а только раздражает собаку, заставляет ее смотреть на мир из-за металлических прутьев злобно и настороженно. Умная собака никогда первая не бросится на человека, не укусит, если у этого человека нет дурных намерений. А как она разгадывает дурные эти намерения, наукой пока не выяснено. Но совершенно точно установлено, что здоровая собака в нормальных условиях к доброму человеку, даже впервые встреченному, ластится, а злого сторонится. Только псы, посаженные на цепь и истязуемые хозяевами за то, что не лают на всех подряд, становятся со временем злобными. Если им удается сорваться с цепи, они кусают первого встречного. Но таких псов не только люди — сами собаки опасаются.
А Дик добрая, умная собака — за это Петр Данилович мог поручиться. Намордник был мягкий, удобный, но Дик все равно не мог к нему привыкнуть, сдирал его передними лапами. Когда пассажиры угомонились, а стюардессы ушли подремать в свой закуток, Петр Данилович снял намордник. Дик расслабился и положил голову на передние лапы.
До первой посадки в Новосибирске Дик спал. Он забеспокоился, лишь когда стюардессы стали разносить на подносах еду и запах вареной курятины заструился по салону. Севрину досталась ножка, он ее отдал Дику, и тот в два счета проглотил невиданное лакомство. Проснувшиеся пассажиры, заметив Дика, стали проявлять любопытство, кое-кто предложил обглоданные косточки, но Дик гордо отвернулся, даже прикрыл глаза.
Любопытство его привлекла лишь трехлетняя девочка, которая капризничала от долгой неподвижности и весело затопала ножками, когда ее пустили побегать по ковровой дорожке. Петр Данилович чутко угадывал настроение Дика по вздрагивавшим ушам, по нервным волнам, порой пробегавшим по всему телу. Он просунул пальцы под ремень ошейника — боялся, как бы Дик неожиданно не вскочил и тем не испугал девочку. Дику очень хотелось подойти и обнюхать это маленькое существо, но чуть слышно произнесенные хозяином слова: «Нельзя! Лежать!» — удерживали его на месте, заставляли разыгрывать равнодушие и безразличие. Человеческих детенышей Дику за всю свою жизнь видеть не приходилось, и вполне понятно, что он был взволнован.
В Новосибирске пришлось снова надеть намордник: пока самолет стоял, Петр Данилович гулял с Диком на привокзальной площади. Потом был взлет, посадка и взлет в Омске, но Дик это воспринял уже как что-то привычное, будничное, был спокоен. Он вообще быстро привыкал ко всему новому, и Петр Данилович надеялся, что он легко и просто войдет в новую жизнь, как сравнительно легко и просто перенес плавание на пароходе, жизнь в незнакомом городе.
Самолет прибыл в Ленинградский аэропорт ночью. Дик устал от долгого полета, все тело было как чужое. Когда они с Петром Даниловичем спустились по трапу, Дику показалось, что он вернулся на родной остров, что стоит полярная ночь и воет пурга. Пес радостно вильнул хвостом, раздул ноздри, ожидая, что в них сейчас польются родные, такие знакомые запахи. Но, увы! Запахи были незнакомые, еще более резкие и неприятные, чем те, в далеком северном городе, куда его привез пароход и откуда он улетел на самолете. И ветра, в ожидании встречи с которым Дик напряг грудь и пошире расставил ноги, не было. Но шум и вой, похожие на столь знакомые голоса ураганного ветра и метели, откуда-то неслись.
Дик непонимающе ткнулся носом в ладонь хозяина.
— Спокойно, спокойно, — тихо произнес Петр Данилович, — все хорошо!
У ладони был знакомый запах, и Дик успокоился, хотя снующие туда-сюда люди раздражали его, и он изо всех сил сдерживался, чтобы не зарычать.
Багаж долго не подвозили. Петр Данилович стоял, выбрав местечко поукромнее. Вещей у Севрина было немного — тюк и чемодан, но все равно управиться одновременно с ними и с собакой он не мог.
Когда багаж подали на вращающийся круг, Петр Данилович привязал Дика.
— Лежать! — приказал он. — Я скоро буду!
Дик лег, следя за удаляющимся хозяином.
Петр Данилович вез в подарок две песцовые шкурки: обычную белую и голубую — жене и теще — Агнессе Николаевне. В последнюю зиму в его капкан попался голубой песец. Севрин, любовно выделывая шкурку, мысленно видел, как Марина радуется, примеряя обновку. Шкурки лежали в чемодане сверху, чтобы мех не примялся.
