— А чего ж ты раньше все с нами да с нами была, а теперь по вечерам куда-то уходишь?
— В клубе у нас лекции интересные читают, вот и хожу.
Мать говорила тихо, словно хотела оправдаться. Возможно, это вызвало у Саньки какую-то непонятную ему самому злобу.
— И все обманываешь ты, ни на какие лекции не ходишь, а с отцом бываешь. Я все знаю!
Лицо матери вспыхнуло, она не нашлась сразу, что ответить.
А Санька продолжал:
— Плохо с нами жить, да? Ты хочешь, чтобы тебя отец опять бил, да?
Голос его задрожал, из глаз вот-вот готовы были брызнуть слезы.
— Успокойся, глупый! Еще неизвестно, придет к нам отец снова или нет. А если придет, то драться уже не будет. Он понял, что вел себя тогда нехорошо.
— А я не хочу, слышишь, я не хочу, чтобы он приходил! — резко крикнул Санька.
— Может, ты его заменишь? — не сдержалась мать. — Может, ты пойдешь работать? Ведь мы едва концы с концами сводим.
— И все равно не хочу…
— Ладно, иди спать. И перестань об этом думать. Тебе рано еще вмешиваться в дела взрослых.
— А мне не рано? — спросила Наталка.
— Нет, тебе не рано, — улыбнулась мать.
Санька не мог простить отцу обиды, сердился на мать, а потом вдруг жалел ее. Почему все так непонятно в жизни получается?
Вновь настали теплые дни. Дедушка Мокей перебрался работать во двор. Обнажив лысину, говорил, покряхтывая:
— Ага, печет солнышко. Греет!
Санька любил сидеть на золотистых стружках и читать вслух.
— Дедушка, а у меня уже целых десять книг, — сказал он, прервав чтение. — Сделай полочку.
— Сделаем. Только вместе с тобой. Вот школу кончишь, и займемся. Пора самому ремеслу учиться.
Вечером мать пришла с отцом.
— Ну, как дела? — весело спросил отец. — Перейдешь?
Санька промолчал, а когда отец отошел подальше, спросил:
— Дедушка, а чего мамка хочет, чтобы отец у нас жил? Он же опять драться будет!
— Не бойсь! — засмеялся дедушка Мокей. — Не будет. Он теперь умней стал. А с отцом оно легче жить будет. Вот такие дела, брат!
Санька забрался на крышу сарая и долго лежал там, глядя на кувыркающихся в небе голубей. В отблесках закатной зари они казались диковинными огненными птицами. И все думал, думал…
Однажды мать принесла с собой чемодан отца, который, как знал Санька из разговоров взрослых, уже несколько месяцев жил в общежитии. Вскоре пришел отец, веселый, возбужденный. Отцов брат, дядя Сергей, побежал за водкой…
Дедушка Мокей проговорил:
— Вот и хорошо, вот и ладно!
Санька залез на крышу сарая, спрятался под раскидистой кроной тутовника. Через раскрытые окна ему было видно все, что происходит в доме. Мать оделась, как в праздник, отец носил на руках Наталку.
Собрались гости. Скоро они нестройно запели. Потом завели патефон. Дедушка Мокей внимательно слушал, прихлопывал в ладоши и подпевал:
— Жена мужа недолюбливала…
Помолчав, он сказал Прохору:
— Хитрая пластинка. А вот если бы еще: «Муж жену недолюбливал»— совсем правильно было бы!
Прохор смотрел на деда голубыми пьяными глазами и говорил:
— Виноват я, дед! Понимаю свою вину перед ними. — И он целовал Наталку, — Почему я пришел? Соскучился по детям, вину свою понял.
Дед пел вместе с патефоном, а Прохор все говорил:
— Ну виноват я, дед! А простить меня надо. Потому, кто молод не был?!
Старик погрозил ему пальцем:
— Нет, брат, шалишь! Молодость твоя, она давно прошла. Ты думаешь, ерунда это: пришел, ушел, пожил, бросил! Нет, шалишь, не ерунда. Вон Александра-то до сих пор нету. А где он? Кто ж его знает? Ты, думаешь, он не понимает? Нет, брат, шалишь! Он все понимает!
Гости пели, смеялись. Физиономии их расплывались в сизом табачном дыму.
Анна успевала и подпевать, и подавать на стол новые закуски.
Дедушка Мокей смотрел на нее и говорил, стуча кулаком по столу:
— Вот ты ее бросил, Анну-то, пожил с другой, опять к ней вернулся. Она-то, может, и забудет это, да дети не забудут. Без детей вы птички вольные, а уж коли деток нажили, вместе их воспитывать надо. Узелочком связали они вас, понимаешь? И развязать его ой как трудно, брат ты мой… Как начнешь развязывать, так и поранишь в самое сердце коли не жену, так деток…
Дед колотил кулаком уже не по столу, а по склоненной голове Прохора.
…А Санька спал на крыше сарая и вздрагивал то ли от вечерней прохлады, то ли от обиды…
Памяти экипажа вертолета под командованием Владимира Ивановича Нечая
Чем дальше в высокие широты забирался наш вертолет, тем больше снега становилось внизу. Южнее лед, покрывавший море, был испещрен трещинами и разводьями, а тут он лежал плотным панцирем. Сверху казалось, что кто-то крест-накрест исчертил его бесконечными пересекающимися прямыми. Это потрудился ветер, который дует здесь постоянно то с северо-востока, то с юго-запада.
