«Вы одна можете утешить и подкрепить Юстаса в этом новом бедствии, Валерия, — писала мне миссис Макаллан. — Не думайте, что он осуждает или когда-нибудь осуждал Вас за то, что вы покинула его в Испании. «Я сам покинул ее, и она вправе ожидать, чтобы я вернулся к ней первый», — сказал он мне, когда мы впервые заговорили об этом. Таково его мнение, друг мой, и он сделал все что мог, чтобы исполнить то, что он считает своим долгом. Теперь же, когда он слег в постель, он принужден просить Вас принять его намерение за исполнение и приехать к нему самой. Мне кажется, что я знаю Вас достаточно, дитя мое, чтобы не сомневаться, что Вы исполните его просьбу. Я считаю только нужным предостеречь Вас, чтобы Вы избегали всяких разговоров не только о процессе (это Вы и сами знаете), но даже о Гленинге. Вы поймете, как сильна его болезненная раздражительность, когда я скажу Вам, что я не решилась бы пригласить Вас приехать к нему, если бы не знала из Вашего письма, что Вы не видитесь больше с Декстером. Поверите ли! Его отвращение ко всему, что напоминает о наших прошлых испытаниях, все еще так сильно, что он просит моего согласия на продажу Гленинга».
Так писала мне моя свекровь, но, не полагаясь, вероятно, на силу собственных убеждений, она вложила в свое письмо небольшой лоскуток бумаги с двумя строчками, написанными слабой, дрожащей рукой моего бедного Юстаса. Он писал:
«Я слишком слаб, чтобы ехать дальше, Валерия. Не простишь ли ты меня и не приедешь ли ты ко мне сама?»
Дальше было еще несколько слов, но разобрать их не было возможности.
Прочитав письмо, я немедленно отказалась от всякого дальнейшего участия в отыскании таинственного письма. Я решила, что если Юстас спросит меня об этом, то я буду в состоянии ответить ему искренне: «Да, я принесла жертву, необходимую для твоего спокойствия. В такое время, когда это было особенно трудно, я ради тебя отказалась от моего предприятия».
Перед отъездом из дома дяди я написала мистеру Плеймору новое письмо, в котором объяснила ему откровенно свое положение и навсегда отказалась от всякого дальнейшего участия в попытке открыть тайну преступления в Гленинге.
Не скрою, что на пути в Лондон я была в очень грустном расположении духа.
Отказаться от цели после того, как я уже столько выстрадала из-за нее, — и в такое время, когда я, по-видимому, была уже так близка к осуществлению моих надежд, было, конечно, большим испытанием. Тем не менее если бы мне представился случай вернуть мое письмо, адресованное мистеру Плеймору, я не сделала бы этого. «Дело сделано, и сделано хорошо, — говорила я себе, — и мне остается только дождаться того дня, когда поцелуй моего мужа примирит меня с моей жертвой».
Я рассчитывала приехать в Лондон вовремя, чтобы отправиться дальше в тот же вечер. Но наш поезд опоздал, и мне пришлось переночевать у Бенджамена.
Я не успела предупредить моего старого друга о перемене в моих планах, и мой приезд был для него неожиданностью. Я застала его в библиотеке над большим столом, освещенным лампами и свечами и усыпанным множеством мелких клочков бумаги.
— Что вы делаете? — спросила я.
Бенджамен покраснел…
— Ничего, ничего, — ответил он, сконфуженный. — Не обращайте внимания.
Он протянул руку, чтобы смахнуть со стола клочки бумаги. Я остановила его. У меня явилось внезапное подозрение.
— Вы получили какое-то известие от мистера Плеймора, — сказала я. — Отвечайте мне правду. Да или нет?
Бенджамен покраснел еще больше и ответил утвердительно.
— Где письмо?
— Я не могу показать вам его, Валерия.
