Дрого лежал между Донго и Каймо, завернувшись в мягкую оленью шкуру. У костра дежурил Аун. Дрого жалел, что не вызвался первым: несмотря на сытный и вкусный ужин (без свежатины таки не обошлось: удалось подколоть лесную свинку, успевшую нагулять изрядный жирок), ему почему-то не спалось. Ветра здесь нет, желудок полон, одеяло хорошее, да и от костра веет теплом, но по телу пробегает озноб, и трудно его унять… Небо прояснилось, и Дрого всматривался в звезды, стараясь понять: почему ему тоскливо и тревожно? Неужели только потому, что далеко от привычных мест?..
Рядом заворочался Донго. Тоже не спится…
Вдруг откуда-то издали послышался волчий вой. Слабый, еле слышный. Но ему ответили… Ближе. Ближе! И еще, и еще!.. В этих заунывных голосах не было ни угрозы, ни страсти. Тоска и страх! Воющие звери как будто делились друг с другом своей неизбывной тоской, предчувствием чего-то ужасного…
Проснулись все. Донго поднял голову раньше всех, он и не спал, как Дрого.
– Донго,
Охотники прекрасно знают жизнь леса. Но Донго, с раннего детства сросшийся с ней всем своим сердцем, знал лес и его обитателей лучше любого из них. Какое-то время он молча вслушивался в эти ночные жалобы.
– Не знаю. Не охота, не гон… Плохо! Серые чувствуют беду, как никто другой.
Утро было необычно ясным и чистым, словно и не было этих пасмурных безотрадных дней с по-осеннему моросящими дождями и пронизывающими ветрами. Весело собрались, весело позавтракали. И все же Дрого чувствовал во всем окружающем что-то странное, что-то не совсем обычное…
–
Да, птицы вели себя странно. Начинали свои трели – и тут же сбивались, умолкали… Такого Дрого еще не помнил.
Охотники вновь вышли на открытое, высокое место, откуда хорошо просматриваются окрестности. Все правильно, они не ошиблись. Здесь Большая вода закована в белые скалы, здесь мало леса, так, перелески… Только в очередной глубокой низине, куда им предстоит спуститься, – густой ельник. Они его минуют и от следующей возвышенности повернут направо от Большой воды, на запад. На следующий день к вечеру должны достигнуть бизоньих степей…
А ветер или начался вновь, или и не стихал. И южный горизонт затянут.
– Похоже, будет гроза! – изрек Вуул.
В ельнике, как обычно, было темно. Древние ели, заполнившие низину, казалось, достают вершинами до самого неба, закрывают его.
– Не поймешь, утро или вечер! – проворчал Каймо.
– Зато не дует! – усмехнулся Аун.
Странно! Они уже почти миновали ельник, уже поднимались вверх по склону, к открытому пространству, а свет как будто был…
И тут послышался бешеный топот копыт и истошное ржание бессчетного числа лошадей…
То, что открылось их глазам, было так не похоже ни на что виденное доселе и так ужасно, что охотники застыли на месте, не в силах вымолвить ни слова. Справа по открытой местности, поднимая клубы пыли, издавая непрерывное ржание – громче, отчаяннее, чем даже во время загона! – летели лошадиные табуны. Не один и не два, – похоже, дикая паника гнала все живое, все, что паслось, что отдыхало в этих полях и перелесках… Не одних лошадей, – вон спешит с протяжным ревом стадо их братьев, рыжеволосых гигантов. А вон олени… Звери мчатся, не разбирая дороги, не обращая внимания на падающих и гибнущих под копытами сородичей. Как во время Большой охоты… Дрого видел, как передовые одного из табунов сорвались и покатились на дно оврага; остальные едва успели свернуть и летели теперь вдоль его края…
Но не люди, не загонщики вызвали эту невообразимую панику. Загонщиком выступало
Дрого не знал, как долго стояли они в оцепенении, взрослые охотники, вновь превратившиеся в
– А-а-а-а-а-а!..
Каймо закричал – пронзительно, не по-человечески. И этот крик будто разорвал путы. Не сговариваясь, все пятеро обернулись на север, лицом к такому светлому, такому мирному небу, которое вот-вот будет навсегда стерто вместе со всем остальным, – и, не разбирая дороги, бросились назад, бегом, со всей скоростью, на которую только были способны.