Мелиссина пригляделась к ней. В Берте смешалась кровь последних римлян и лангобардов. Вполне возможно, что в роду её отметились и гунны, и вестготы, и вандалы. Нет, империя не рухнула в одночасье, пав под ударами варваров. Триста лет подряд римляне приваживали полудиких соседей, мирились с ними за деньги, узаконивали их веру. Великий Рим менялся, подлаживаясь под инородцев, пока не превратился в варварское государство, быстро распавшееся на уделы – опять‑таки, в полном согласии с законами нахлынувших орд. Изнеженные, слабые римляне уступили место здоровым и сильным, крепко сжимавшим меч и распятие…
Елена вздрогнула от посетивших её грешных мыслей и перекрестилась.
– А вот и сам дом! Правда, красивый? – воскликнула Берта, указывая на глухие стены, украшенные портиком с колоннами. В высокой стене глаз замечал лишь малюсенькие окошки размером с кошачий лаз, а сверху выступала красная черепица.
– Дядя Радельхис! – позвала Алоара. – Дядя Радельхис! Ты где?
– Здесь я, чего кричать зря… – послышался ворчливый голос, и из‑за колонн портика вышел сгорбленный человек с лысой головой и седыми усами, такими длинными, что свисали ему на грудь.
– Привет, дядя Радельхис!
– Алоара, ты, что ль?
– Я, я! Вот тут одна знатная дама, она приехала на богомолье, хочет снять дом!
– Да ну? – удивился Радельхис. – А деньги‑то у ней водятся?
Елена сделала знак Котяну, и тот небрежно сунул руку в заветный мешочек, выгребая и ссыпая обратно позванивавшие номисмы. Это тоже было сделано специально и возымело эффект – Радельхис мигом подобрел.
– Раз такое дело, – прокряхтел он, с великим трудом разгибая спину, – то заселяйтесь! Много не возьму… пару золотых, мм?
Печенег тут же передал ему требуемую сумму – сторож и вовсе растаял.
– Живите! – сказал он. – Дом хороший, родовое гнездо самих Квинтиллиев!
Елена пересекла тёмный вестибул и ступила в атриум – маленький внутренний дворик, загаженный и замусоренный. Пыль, грязь и прелая солома толстой коркой покрывали пол. Там, где ходили чаще, мусор был разбросан и открывал выщербленную мозаику – угадывался цветущий куст, кувыркавшийся дельфин, некто в тоге и со свитком в руке. Тени былого блеска…
Посреди атриума, в растрескавшейся оградке имплювиума – декоративного бассейна, лангобарды устроили открытый очаг. Рядом, в маленькой комнатке, хранились дрова.
Качая головой, Елена прошла в таблинум – парадную комнату, потолок которой был расписан амурами и венерами. Гениталии у томных Венер были исчирканы и расколупаны наконечниками копий. Таблинум был проходной комнатой, за ним открывался перистиль – еще один внутренний дворик, окруженный крытой галереей на колоннах. Здесь тоже был имплювиум – из него устроили поилку. Слой засохшего навоза покрывал пол – видать, скотину держали. Но давно – вонь почти исчезла. Елена вздохнула. Дальше, за перистилем, должен быть садик с беседками. Дверь туда была заколочена досками, но вряд ли она сильно ошибётся, если предположит, что сад давным‑давно сменился выгоном…
– Отлично, – сказала Мелиссина, – этот дом мне подходит. Только здесь надо всё убрать, навести чистоту, поставить мебель…
– Позволь и мне помочь, – вызвался Адемар. – Я пришлю парочку‑другую наших рабов, они тут всё отмоют до блеска!
– Превосходно, – улыбнулась Елена. – Я принимаю твою помощь. И… Если уж вы так добры, то не подскажете ли, где я могла бы отыскать умелую служанку?
– А я вам не подойду? – лучезарно улыбнулась Алоара. – Вы не подумайте чего, я к работе привычна. Наш род не знатен и не богат…
– Как всё устроилось на диво! – искренне сказала Мелиссина. – Ты мне подходишь, Алоара!
Адемар не подвёл, прислал‑таки четырёх сметливых рабов, и те быстренько навели порядок в доме Квинтиллиев – отскребли грязь, отмыли всё, отчистили. А Ильдерик окропил все углы святой водой.
Елена не пожалела денег, выданных патриархом, и купила кровать и стол из бронзы работы древних литейщиков, развесила повсюду посеребренные светильники с молочного цвета колпаками из алебастра, расстелила ковры армянские и ширазские – домус сразу приобрёл жилой вид.
Но не в этом заключалась основная работа тайной посланницы. Почти всю неделю Мелиссина разъезжала по Риму, а ее булгаро‑печенежский эскорт вовсю сплетничал о хозяйке, разнося слухи и дразня любопытство обитателей города, некогда являвшегося центром мира, а ныне неотличимого от заштатного городишки. Тарвел с Котяном, бегло говорившие на латыни, небрежно живописали, каким потрясающим богатством всегда была окружена их госпожа, как вращалась она в великосветском обществе эмиров и шейхов, ханов и шахов, королей, герцогов и прочих отмеченных регалиями властителей. Котян с ностальгией вспоминал глазурованные купола Багдада, причудливые колоннады Альгамбры, сказочную роскошь Священных Палат, а Тарвел вздыхал о редких яствах и винах, доступных лишь халифам – и слугам Елены, этой таинственной богачки, ослепительно‑красивой и загадочной женщины.
Надо ли говорить, какие толки и пересуды вызвала Мелиссина в римском высшем обществе!
