Он так легко это произнес. «Ты нужен мне». Я диву давался, как возможно, что такой крепкий парень, как Таг, – парень, который дрался просто забавы ради, – мог признаться в подобном. Или верить в это. Я никогда ни в ком не нуждался и не произносил эти слова другому человеку. Подобные признания равносильны признанию в любви, и это меня пугало. Мне казалось, что я нарушаю один из своих законов. Но в тот момент, с приближающимся утром и свободой на расстоянии вытянутых пальцев, я был вынужден признать, что тоже нуждался в Таге.
Из нас выйдет странная парочка. Черный художник и белый ковбой. Звучало как начало анекдота о трех мужчинах, зашедших в бар. Только нас было двое. И Таг говорил правду. Мы оба застряли. Потерялись. Нас ничто не держало, но мы не знали, куда двигаться дальше. Я просто хотел свободы, а Таг не хотел быть один. Мне нужны были его деньги, а ему – моя компания, как бы печально это ни звучало.
– Мы просто кинемся в бега, Моисей. Как ты там говорил? Тут, там, на другом конце света? От себя не сбежишь. Поэтому я предлагаю держаться вместе, пока мы не найдем себя, лады? Пока мы не разберемся, как жить с самими собой.
Я не знала, как сообщить новость родителям и признать, что они были правы, а я ошиблась. Я была юной. Беспомощной маленькой девочкой, которой никогда не хотела стать. Я всегда смеялась таким в лицо и всю свою жизнь считала себя сильной, наравне с парнями. Это чувство приносило мне наслаждение. Но, как оказалось, не такая уж я и сильная. А чертовски слабая.
И моя слабость породила ребенка – ребенка без отца. Может, Моисей и не бросал меня – как это возможно, если он никогда мне не принадлежал? Но я чувствовала себя брошенной. И очень одинокой. Стоит сказать в его оправдание – возможно, он чувствовал себя даже более одиноким, возможно, это его по-настоящему бросили. Но я не могла думать о нем, и когда Моисей не вернулся, мне было проще на него злиться.
Моисей превратился в безликого человека. Только так я могла справиться со всем происходящим. Я стерла его образ из своей памяти и отказывалась думать о нем. К сожалению, мы с этим безликим человеком создали безликого ребенка, который все рос и рос внутри меня, пока его не стало невозможно скрывать. Я разразилась слезами – в последнее время это случалось все чаще и чаще – и рассказала маме о том, что произошло между нами с Моисеем. Она сидела на моей кровати и слушала, как Джорджия Шеперд, которой я всегда была, – сильная, решительная, упрямая, – превращалась в лепечущую, дрожащую женщину с характером ребенка. Когда я закончила, мама вся окаменела от шока. Она не обняла меня. Когда я осмелилась взглянуть ей в лицо, она просто уставилась на стену, где Моисей нарисовал мужчину, обращающегося лошадью. Возможно, в этот момент я тоже изменилась в ее глазах.
Даже несмотря на ее шок и черствую реакцию на мое признание, мне стало легче, когда я сбросила с себя этот груз. После многих месяцев наедине со своей тайной – самых худших месяцев в моей жизни, месяцев страха и отчаяния, беспокойства за Моисея, за себя, и больше всего за ребенка, чье лицо я пока отказывалась представлять, – я эгоистично вывалила на нее всю эту грязь, не заботясь о том, что перевернула ее мир с ног на голову. Я просто не могла больше держать это в себе.
Затем мы рассказали отцу, и именно он растопил мамино сердце. Он подошел ко мне и заключил в свои теплые объятия. И тогда мама расплакалась. В тот момент я поняла, что все будет хорошо, и перестала надеяться на возвращение Моисея.
Вокруг стены напротив лифтов собиралась огромная толпа, из-за чего было не ясно, кто хотел подняться наверх, а кто просто смотрел, как рисовали фреску. Я не видела творения художника, но, судя по количеству людей, оно того стоило. Увы, у меня не было ни времени, ни желания околачиваться в больнице и наблюдать, как сохнет краска. Лифт звякнул по прибытии, и очередь немного сдвинулась, отделяясь от толпы наблюдателей. Двери открылись, и я терпеливо ждала, пока выйдут люди, чтобы втиснуться внутрь вместе с остальными и подняться на этаж к палате отца.
