В конце концов они ушли, и я остался один. Леванское кладбище напоминало ухоженное пионерское[10] – относительно небольшое, но постоянно расширяющееся пропорционально самому населению города и их мертвым близким. Оно тянулось на запад и возвышалось над долиной с предгорья Такавэй-хилл, с которого были видны фермы и пастбища. С моего места виднелось только старое шоссе – длинная серебристая полоса, рассекающая поля до самого горизонта. Вполне умиротворяющий и безмятежный вид. Я был рад, что Пиби похоронили именно здесь.
Я прошелся вдоль ряда надгробных плит, минуя маму Джози, и начал искать длинную линию Райтов, состоящую как минимум из четырех поколений. На секунду задержался у могилы Пиби, благоговейно касаясь пальцами ее имени, но затем отправился дальше. Новые надгробия, старые надгробия, плоские и глянцевые. Букеты и вертушки, венки и свечи. Я гадал, зачем люди их оставляли. Мертвым ни к чему это дерьмо, заслоняющее их имена. Но, как и многое другое, в основном это делалось для живых. Это живые чувствовали необходимость доказывать себе и всем вокруг, что они не забыли. А в таком маленьком городке, как этот, на кладбищах всегда проходили своего рода соревнования. Мыслили они примерно так: «Я люблю больше всех, я страдаю больше всех, поэтому каждый раз буду выставлять эти чувства напоказ, чтобы все о них знали и жалели меня». Да, это цинично. Да, я та еще сволочь. Но мне не нравилась вся эта мишура, и я сомневался, что мертвые в ней нуждались.
Я нашел длинный ряд Шепердов и чуть не рассмеялся из-за имени одного из них. Варлок[11] Шеперд. Ну и ну! Может, меня стоило назвать Варлок Райт? Прежде меня уже называли ведьмой. Изучив надгробия, я осознал, что тут похоронено пять поколений Шепердов и их жен. Я нашел первую Джорджию Шеперд и вспомнил тот день, когда дразнил Джорджию из-за ее имени. Джорджи-Порджи.
А чуть дальше – еще одно поколение, хотя место перед ним было пропущено. Квадратный камень – около шестидесяти сантиметров, простой и ухоженный – стоял в самом конце ряда с пустыми участками травы по бокам, словно берег место для тех, кто придет после.
Эли Мартин Шеперд. Родился 27 июля 2007-го, умер 25 октября 2011-го. Вот и все, что там было написано.
На камне была выгравирована лошадь, чьи задние ноги покрывали яркие пятна. Пейнт. Рядом стояла ярко-желтая ваза с большим букетом полевых цветов, и мне вспомнилась песня, которую пела женщина в видении Эли: «Ты мое солнце…» Я неосознанно пропел эти слова. На камне не было имени Джорджии, но я знал с тошнотворной и обескураживающей уверенностью, что она мама Эли. Иначе и быть не могло.
Я решил посчитать на всякий случай. За девять месяцев до июля 2007-го был октябрь 2006-го.
Джорджия – мать Эли. А я – его отец. Иначе и быть не может.
Я родила Эли 27 июля 2007 года, за месяц до своего восемнадцатилетия. Никто не знал о моей беременности до третьего месяца. Я бы скрывала ее и дольше, но мои любимые джинсы, которые я носила каждый день, уже не застегивались на пуговицу, а мой плоский живот и накачанные бедра перестали быть достаточно плоскими и накачанными, чтобы влезть в беспощадный деним. Но мое затруднительное положение не ограничивалось беременностью. Хуже всего было то, что Моисей отец, а в нашем городке его имя стало сродни ругательству.
Мы с родителями обсуждали вариант отдать ребенка на усыновление, но я не могла поступить так с Моисеем. Тогда бы все, что между нами произошло, стало бы бессмысленным. А для меня наши отношения никогда такими не были и не будут. Возможно, Моисей никогда не узнает о своем ребенке и будет вечно одиноким в этом мире, но не его сын. Пусть я и ненавидела его время от времени, пусть и сделала его безликим человеком, пусть и не знала, где он и чем занимается, я все равно не могла отдать его ребенка. Просто не могла.
Но в день, когда родился Эли, речь пошла уже не обо мне или Моисее, не о слабости или силе. Внезапно все, кроме Эли, потеряло значение – мальчика, зачатого в смятении. Мальчика, который так напоминал своего отца, что, взглянув на его крошечное личико, я полюбила его с такой страстью, что все сожаления о его зарождении рассыпались и обратились прахом. У них больше не было власти над нами; они были не более чем бумагой против пламени обожания, распалившегося в моем сердце и сделавшего драгоценное лицо моего сына – доселе безликого и внушающего страх – незыблемым.
– Как ты его назовешь, Джорджия? – прошептала мама со слезами, текущими ручьями по щекам, пока наблюдала, как ее маленькая девочка становилась матерью.
С тех пор, как я скинула свой груз на ее плечи, она сильно постарела. Но в свете новой жизни, сделавшей эту больничную палату священным местом, мама выглядела безмятежно. Я гадала, отражалась ли та же безмятежность и на моем лице. С нами все будет хорошо. Все будет хорошо.
– Эли.
Мама улыбнулась и покачала головой.
– Джорджия Мэри, – она хихикнула. – Как Эли Джексона, наездника быков?
