– Я знаю. Молли сестра Тага.
Глаза Джорджии округлились, и она внезапно оцепенела, словно пришла к какому-то осознанию. Но я не хотел говорить о Молли. Не сейчас. Мне нужно было, чтобы Джорджия выслушала меня. Протянув руку, я приподнял ее за подбородок, чтобы она полностью сосредоточилась на моих словах.
– Но знаешь что? Я больше не вижу Молли. Она явилась ко мне… и исчезла. И так каждый раз. Никто не задерживается надолго. Однажды Эли тоже уйдет.
Джорджия снова вздрогнула, и ее глаза наполнились слезами, которые она мужественно пыталась сморгнуть. Так мы и стояли в молчании; каждый боролся с эмоцией, которая мучила нас с тех пор, как мы встретились взглядами в переполненном лифте около месяца тому назад. Джорджия сдалась первой, и ее голос дрожал, когда она решилась на ответное откровение:
– Знаешь, я плачу каждый день. Каждый чертов день. Раньше это случалось очень редко, а теперь не проходит и дня, чтобы я не ревела. Иногда я прячусь в шкафу и притворяюсь, будто это происходит не со мной. Однажды наступит день, когда я перестану плакать, но в глубине души мне страшно, что это будет худший день из всех. Потому что тогда он по-настоящему уйдет из моей жизни.
– Я тоже раньше никогда не плакал.
Она ждала.
– Буквально. Это был первый раз.
– Первый?!
– Да, тогда на поле. Первый раз на моей памяти, когда я из-за чего-либо плакал…
Тогда я сомкнул воду, чтобы прекратить жестокое видение, скрыть образ искаженного от ужаса лица Джорджии, выкрикивающей имя Эли, и впервые в моей жизни вода полилась из моих глаз.
Джорджия ахнула, и я отвернулся от ее изумленного лица. Вода во мне содрогнулась и пошла волнами, снова начиная подниматься. Что со мной происходит?
– Думаешь, слезы помогают его удержать? – прошептал я.
– Мои слезы значат, что я думаю о нем, – тоже прошептала она, по-прежнему стоя так близко, что я мог бы наклониться и поцеловать ее, не сделав ни единого шага.
– Но не могут же все твои воспоминания быть грустными? Эли помнит только хорошее. И ты единственная, о ком он думает.
– Правда?
– Ну, о тебе и Калико. И о вонючке Стьюи.
Ее смешок больше походил на всхлип. Внезапно Джорджия отошла, и я понял, что она готова попрощаться со мной.
– Делай то же, что и раньше. Когда тебе хочется поплакать, вспомни свою старую привычку, – в мой голос проникли нотки отчаяния.
– Ты о чем?
– Назови мне свои пять плюсов.
Джорджия скривилась.
– Иди ты, Моисей.
– Я часто думал об этом с тех пор, как ты сказала, что Эли показывает мне свои плюсы. Ты бы удивилась, если бы знала, сколько раз за последние семь лет я ловил себя на том, что перечисляю небольшой список положительного в моей жизни. Это все ты виновата.
– Я была той еще занозой в заднице, да? – она снова хохотнула, но в этом звуке не было ничего веселого. – Я сводила тебя с ума. Постоянно жужжала у тебя над ухом, словно жизнь была у меня в кармане. Я ни черта в ней не понимала. И ты это знал. Но я все равно тебе нравилась.
– Кто сказал, что ты мне нравилась?
Она хмыкнула, вспоминая нашу давнюю беседу у забора.
– Твои глаза, – прямо ответила она, как в былые времена. А затем нервно заправила выбившуюся прядку за ухо, будто не могла поверить, что флиртует со мной.
– Давай, вперед. Твои пять плюсов.
– Ладно. Хм-м… Черт, как же давно я этого не делала.
Джорджия молчала с минуту. Ей явно приходилось напрягаться, чтобы вспомнить хоть что-то хорошее. Она вытерла ладони о джинсы, словно пыталась стереть смущение, которое выдавали с потрохами ее лицо и язык тела.
– Мыло.
– Хорошо, – я попытался сдержать улыбку. Уж слишком неожиданным был ее ответ. – Мыло. Что еще?
– Маунтин Дью[17]… со льдом и трубочкой.
– Господи, ну ты и жалкая, – поддразнил я, пытаясь развеселить ее. И действительно, уголки ее губ слегка приподнялись, и она перестала вытирать ладони о джинсы.
– Носки. Носить ковбойские сапоги без носков отстойно, – заявила она уже более уверенным тоном.
– Понятия не имею, но соглашусь, – кивнул я.
– Итого пять.
– Лед и трубочка не в счет. Они шли в дополнение к Маунтин Дью. Давай еще два.
Она не возражала против дисквалификации двух из ее «пяти плюсов», но после этого долго хранила молчание. Я ждал, гадая, не передумала ли она играть. Затем Джорджия вдохнула поглубже, посмотрела на свои руки и прошептала:
– Прощение.
В моем горле застрял обжигающий комок, чуждый и в то же время такой знакомый.
– Твое… или мое?
Мне было необходимо знать. Я затаил дыхание, пытаясь сдержать свои эмоции, и наблюдал, как она прячет руки в карманы и набирается смелости.
– Нас обоих, – Джорджия набрала побольше воздуха и встретилась со мной взглядом. – Ты простишь меня, Моисей?
