И вдруг за спиной послышались шаги. Кестель мгновенно развернулся.
Там стоял свинопас.
Он передвигался медленно, неуверенно ставил ноги, словно лишь учился ходить. Через все лицо – до уха и дальше – тянулась раскрытая рана. Горло было рассечено, одежда напиталась кровью.
– Приведи тут все в порядок, – буркнул Кестель.
Его абсолютно не волновало то, откуда взялся свинопас, отчего шевелится и вообще жив ли, и с какой стати в этом мире бессмертные свинопасы. В мире полно бессмертных паяцев и вояк. Отчего не свинопасов?
Пусть только сделает все как надо.
– Вот же сука, – с досадой пробормотал Бомол.
Из горла свинопаса вырвалось невнятное бульканье – говорить мешала загустевшая кровь. Но затем, видно, горло прочистилось, и свинопас монотонно заговорил, постоянно повторяясь.
Затем он подошел к паяцу, резко наклонился и пошатнулся, но не свалился наземь, а опустился на колени. Глаза свинопаса были закачены, виднелись только белки. Он неуверенно нащупал свиное сердце, взвесил его в грубых больших ладонях, медленно перевернул.
Кестель стоял в нескольких шагах и наблюдал.
Свинопас уложил сердце в разодранную грудь Бомола, медленно, с трудом завязал шнурки – все едва двигаясь, страшно, неуклюже. Паяц дергался, старался помешать, но свинопас не обращал внимания на потуги куклы.
Вдруг сердце вздрогнуло, забилось.
– Все? – осведомился Кестель.
Свинопас опять забулькал, посмотрел на Кестеля, неуклюже вытянул руку, будто старался отгородиться. Бульканье стало похоже на постоянно повторяемое слово: «Р… ж… ре… ж… ре… жь».
Паяц переменился на глазах. Хмель целиком испарился, а с ним и бравада. Бомол затих.
– Нетса, не делай этого, – прошептал паяц.
Кестель хотел побыстрее закончить дело. Какая разница, о чем там шепчет кукла-убийца?
– Уже можно? – опять спросил он.
– Вы что, так вот хладнокровно решили меня прикончить? – в ужасе взвизгнул паяц.
Свинопас крутил головой и выдавал все те же свистяще-булькающие звуки. Бомол зарыдал.
– Так можно или нет? – раздраженно переспросил злящийся Кестель.
Свинопас все бормотал и качал головой. Кестель закусил губу.
Паяц вдруг перестал рыдать.
– Послушай, Кестель, – неожиданно спокойным голосом выговорил он, – они уже вынесли тебе приговор. Тебя ожидает страшная судьба – страшней смерти. Я расскажу тебе все, что знаю, но за то сохрани мне жизнь. Ведь они…
Он умолк.
– Кто такие «они»? – спросил Кестель.
Но паяц молчал. Свинопас все глубже засовывал в свиное сердце тот самый нож, которым был убит.
Кестель подошел ближе, чтобы удостовериться в смерти Бомола.
Наверное, тот солгал, чтобы спастись, но все же свинопас слишком уж быстро его прикончил, можно было и выждать еще пару минут.
Парень выдернул нож из сердца, выпустил. Тот звякнул о камни. Свинопас встал и, пошатываясь, подошел к окну, раскрыл, хотя воздух подземелья за окном был едва ли свежей, чем внутри. Сердце паяца перестало биться, но из него все лилась и лилась кровь.
Откуда она? У паяца же нет артерий и вен, только шнуровка. А крови все прибывало. Она уже собралась в глубокую лужу на полу, будто пролили целое ведро.
Кестель не мог избавиться от мысли о том, что паяц слишком рано умер. Скорее всего, он солгал. Но тот его спокойный голос… Кестель подхватил с пола нож и несколько раз яростно всадил в подтекающее сердце.
Что за кошмар.
Кестелю захотелось поскорее уйти.
Он посмотрел в сторону окна, туда, где остался свинопас.
Вернее, должен был оставаться. Но свинопаса там уже не было.
Кестель ощутил кружение в голове – той самой, какую, наконец, уже никто не хотел отрезать для коллекции.
Кестель снова подумал о Кладии. А с воспоминаниями о ней пришли воспоминания и о других женщинах, бывших после нее. Кестель старался не думать о них, но их слова, лица, тела, то, как они смеялись, раздевались, любили – оно возвращалось снова и снова.
И оттого болело. Кестель хотел вспоминать только о Кладии, но не видел ее уже много месяцев, а воспоминания об остальных были свежими и такими же пьянящими. Он говорил себе, что они ничего не значат и не стоят, они хуже – и понимал, что это неправда, и казнил себя. Пусть люди думают что угодно – Кестель любил только Кладию и хотел выбросить из памяти других женщин.
Но сколько же можно мечтать о женщине, ушедшей так далеко?
Кестель заказал ту самую шлюху, с прошлой ночи. Третий по счету гостиничный наглец предложил другую, такую же добрую, но Кестель не захотел другой.
Ждать пришлось долго. Когда она, наконец, пришла, Кестель пожалел о том, что позвал ее. Он лежал на спине, с руками под головой, закрыл глаза – притворился спящим. Она не поддалась обману, уселась рядом, погладила волосы.
– Уже не хочешь меня?
Он не ответил.
– А есть та, которую ты хотел бы?
Он не желал с ней заговаривать, хотел, чтобы поскорей ушла. А потом неожиданно услышал свой голос:
– Кладия.
Она сунула ему ладонь под рубашку, зашарила.
– У тебя есть ее портрет?
– Нет.
– Неправда. Если бы не было ее портрета, ты мог бы и забыть о ней.
Ее тихий добрый голос приносил облегчение.
– Он в мешке. Посмотри, а потом иди себе, – посоветовал Кестель.
