Мило. Это ж сколько я провалялся на полу, если она успела сполоснуться, переодеться и практически полностью провести ревизию трофеев. Надо бы разобраться, с чего это меня так кроет. Вроде никогда сексуальным маньяком не был, а тут прям как у того танка из анекдота – куда пушка смотрит, туда и башня едет. Правда, самокопание – это позже. Сначала умывальник.
Хорошо, когда в процессе зубодробительных приключений удается хоть как-то сполоснуться. Солдат на войне, конечно, первым делом думает о победе, вторым – как бы живым остаться, ну а третьим обязательно как бы пожрать и помыться. Ибо голод, дизентерия, окопные вши и кожные болезни порой гораздо быстрее вражьей пули могут довести тебя до цугундера размером два метра на один. Правда, на территории противника лучше с мытьем не затягивать. Поэтому хороший солдат умеет не только одеться за сорок секунд, но и всего лишь за втрое большее время более-менее прилично помыться холодной водой из помятого деревенского умывальника.
Когда я более-менее привел себя в порядок и вышел из-за ширмы, на деревянной лавке уже лежал новый камуфляж и свежее нижнее белье, сложенное в аккуратную стопку.
– Это я тебе подобрала более-менее по размеру, – сказала Анья, сноровисто снаряжая пустой автоматный магазин патронами.
– Спасибо, – кивнул я. Все-таки в путешествии с хозяйственной женщиной есть свои преимущества. Кстати, и в совместной жизни, думаю, тоже… Одеваясь, я усмехнулся своим мыслям. Надо же, о совместной жизни с девушкой задумался, впервые за очень долгое время. Хотя, помнится, дал себе зарок ни о чем подобном более никогда не думать. Но любая жизненная позиция хороша до тех пор, пока не настает время ее пересмотреть. Так, может, и вправду настало такое время?
– Камуфлу и свежее исподнее я из рюкзаков достала, – заметила Ксилия. – А берцы свои с Марда сам снимай, я же пока магазины снаряжу.
Я усмехнулся вторично. Любят же девчонки командовать мужиками до тех пор, пока те не хлопнут их по мягкому месту, чтоб не забывались. Это в нашем менталитете что-то типа игры, кто кого перекомандует. Впрочем, в этой игре слишком часто проигрывающий зачастую в семье оказывается вторым, о чем забывать не надо. Но сейчас хочет женщина развлечься, пусть развлечется. Как-никак, без нее я вряд ли вышел бы из клетки самостоятельно, так что сегодня ее день. А вот завтра – будет завтра. Если мы до него доживем, конечно.
Свои берцы я снял с трупа псионика, обтер их от крови его же одеждой и обулся. Губа у мертвеца при жизни была не дура, знал, какую обувку приватизировать. Но уж извините, поносили – и хватит. Помимо этого я, естественно, вернул свою «Бритву» и ножны вместе с добротным кожаным поясом, на этот раз не моим, ибо мой, штатовский, по качеству был хуже.
Кто то скажет – мародерство это. А кто-то – трофей. Первое звучит неблагозвучно. Второе – гордо. В свое время я долго пытался понять разницу между этими двумя понятиями, а потом до меня дошло. Если ты забираешь оружие и обмундирование побежденного врага – это трофей. А если враг снимает то же самое с твоего трупа – это мародерство. Вот и вся разница. Как всегда, все дело в главном противоречии войны. Все, что делаешь ты, – хорошо, ибо ты молодец и защитник справедливости. Все, что делает твой враг, – плохо, потому что он сволочь и вообще недостоин небо коптить своим смрадным дыханием. Кстати, враг думает о себе и о тебе то же самое, только наоборот. И рассудить это противоречие может только победа, после которой победитель уже для всего мира становится примером справедливости и благочестия, а все, что он награбил, – законными трофеями, никак не связанными с омерзительным понятием «мародерство». Кстати, и в этом тоже нет ничего предосудительного. Это просто закон войны, изначально ужасной по сути своей, и бесполезно осуждать или восхвалять ее последствия, которые по-любому должен принять всякий, в ней участвующий, – если, конечно, хочет остаться в живых.
Все это я додумывал в процессе переодевания в новые, аж хрустящие шмотки, походу ни разу не надеванные. Без Полей Смерти тут явно не обошлось, и Мастер Поля, прокачивавший камуфлу времен Второй мировой, туго знал свое дело.
В общем, через несколько минут мы с Аньей готовы были выступить.
– Я думаю, что, пока не рассвело, мы можем просто надвинуть капюшоны поглубже и выйти отсюда, – предложила девушка. – Дойдем до ворот, выйдем, а там пусть ищут сколько захотят, я эти места знаю.
Я покачал головой:
– Это только в кино герои ходят в глубоко надвинутых капюшонах и все их всюду пропускают. Любой нормальный охранник прежде всего захочет увидеть лицо того, кого он должен пропустить.
– Что такое «кино»?
– Потом расскажу, долгая тема, – отмахнулся я. – Мы же сейчас сделаем вот что.
