Я прям кожей почувствовал, как этот садист-псионик ментально корежит тело Аньи, ломает его, медленно тянет мышцы, будто резиновые жгуты порвать хочет…
Что-то странное происходило. Я словно был сейчас одновременно этим Мардом, легко и непринужденно «держащим» нас обоих, Аньей, старающейся справиться с немыслимой болью, двумя раздолбаями, с интересом наблюдающими за процессом. И, конечно, собой, пятым живым существом в этой комнате… Или не пятым? Несомненно, здесь был кто-то еще. Холодный, спокойный, еще более равнодушный и жестокий, чем Мард, хотя, казалось бы, псионик и был самым настоящим олицетворением равнодушия и жестокости. А еще этот «кто-то» был очень крепко связан со мной и искренне недоумевал, почему это он сейчас вынужден общаться с кем-то другим? Я будто бы слышал его беззвучный, бесстрастный голос: «Ты только скажи, и я возьму его, потому что я голоден и потому что он доставляет тебе неудобство».
И я сказал, с трудом разлепив спекшиеся губы:
– Возьми его.
…Есть место на земле, где чудеса случаются чаще, чем где бы то ни было. И никто им не удивляется, так как тем чудесам есть простое и понятное объяснение – «это же Зона». На мой взгляд, Чернобыльская Зона мало чем отличается от этого мира, по сути являющегося одной большой Зоной. Тоже аномалии, тоже мутанты… и, само собой, чудеса с аналогичным объяснением их природы…
Это же Зона.
Внезапно мой нож, который держал в руке псионик, озарился бледно-ледяным сиянием. Мард с удивлением смотрел на сверкающий клинок – пожалуй, единственная эмоция, которая за все это время отразилась на каменном лице предводителя «забетонированных».
Но в следующее мгновение лицо Марда исказила гримаса боли, ибо это действительно больно, когда ты со всего маху вонзаешь нож себе в руку чуть пониже локтя, а потом начинаешь туда-сюда проворачивать клинок в ране, расширяя ее.
Кровь из перерезанных вен хлестанула на полметра – частая тема при ножевом ранении руки. Тут бы по-хорошему жгут на бицепс наложить, тогда есть уверенный шанс не помереть от кровопотери. Но Мард был слишком занят, чтобы заботиться о вытекающей крови. Он вытащил «Бритву» из раны, перехватил ее обратным хватом и ударил снова. Прямо в середину собственной правой ноги, туда, где проходит толстый бедренный нерв. Всадил по рукоять и с усилием повернул клинок на девяносто градусов, будто тугую гайку сворачивал, – провернуть широкий боевой нож в сыром мясе задача крайне непростая…
Но Мард был жилистым мужиком, и он справился. Правда, при этом не выдержал, закричал жутко. И я его понимаю. Другой бы от боли просто вырубился на месте, а этот лишь упал на колени, выдернул нож и всадил снова – на этот раз в живот.
– Кричи, – прошептал кто-то справа чужим голосом. – Кричи громче, Мард. Ты же любишь, когда стоят на коленях, и когда кричат, тоже любишь. Ори громче. Стены этого дома толстые, все равно никто не услышит…
Я не знаю, кто управлял «Бритвой» – я или Анья, шепчущая свои проклятия полураздавленным горлом. А может, это мой нож, совершенно точно обладающий своей собственной душой, сполна брал то, что считал нужным. Я никогда этого не узнаю, потому что в тот момент воспринимал реальность совсем по-другому – со мной это бывает, особенно во время стрельбы по трудным мишеням в момент смертельной опасности. Но я бы точно убивал псионика по-другому. Быстро, без мучений, согласно своему личному моральному кодексу, в который не входят чужие страдания ради удовлетворения чувства мести. Для меня вполне достаточно одного фатального удара, в результате которого враг умрет мгновенно и безболезненно. Но кто-то – может, Анья, а может, и «Бритва» – думал по-другому. Хотя я не исключаю, что в тот момент мое подсознание против моей воли выступило в роли искусного палача, хорошо знающего, как с помощью ножа причинить максимальную боль…
Так или иначе, моя старая «Бритва» была гуманнее. Помнится, Халк умер мгновенно, разом лишившись всей воды в организме и превратившись в мумию. Новый нож, откованный Кузнецом, оказался более требовательным к своей жертве. Раз за разом Мард вонзал в себя нож, уже не крича, а хрипя от боли и булькая кровью, идущей горлом. Но нечто, находящееся сейчас в этом самом зале, не давало псионику смерти, которую он сейчас наверняка желал всем сердцем…
«“Бритву” можно продать, – вновь звучали у меня в голове слова давно умершего Копии. – Или подарить. Или в крайнем случае снять со случайно найденного тела, убитого не тобой. Тогда от нее новому хозяину будет одно сплошное уважение и подспорье. А вот отнять никак нельзя. Потому как отомстит».
