— Ладно, меня не жалеешь, — говорила она, вытирая ладонью слезы, — себя пожалей, Володю, пожалел бы. Случится с тобой что-нибудь, кому мы будем нужны?
— Что может со мной случиться? — возражал отец, едва стоя на ногах, — ты же не понимаешь, ты совсем ничего не понимаешь в бизнесе. Сейчас такое время, теперь не на комсомольских собраниях решается судьба моего дела, а в ресторанах. А что делают в ресторанах? Правильно, едят, пьют и говорят о делах. Не понимаю твоих претензий, ты же сыта, одета, ни в чем не нуждаешься. Чего ещё нужно?
Мать молчала. Она хотела бы сказать, что ей нужен муж, поддержка, опора, но она плакала, молчала и никогда ни в чём его не упрекала. Я тогда решил, что не буду таким, как он, моя жена не будет плакать, а со временем мы заберем маму к себе, и больше никогда не увижу её слёз.
Изо дня в день папа возвращался домой поздно и пьяный. Мама переживала за его сердце, а лучше бы поберегла своё. Рядом с отцом она выглядела как Дюймовочка, такая же маленькая, добрая и красивая. Красоту матери невозможно описать словами, она не зависит от внешности. Нет такого художника, который смог бы передать эту красоту в красках, так как видит. Руки у неё пахли кремом. Найти бы сейчас тот крем, почувствовать родной запах…
Она никогда меня не ругала, не била. Самым строгим наказанием был сердитый взгляд. Я его хорошо помню, поднятой брови было достаточно, чтобы прекратить любую шалость.
В шесть лет меня отдали в спортивную секцию на футбол. Родители предложили выбрать между греко-римской борьбой и футболом. У борцов дурацкая форма, купальник какой-то, подумал я, и выбрал второе.
Дальше был интернат клуба, школа, тренировки, соревнования, сборы. Короткие выходные в кругу родных и снова на поле. Кто же мог знать, что это были лучшие годы моей жизни.
Глава вторая
Рано узнал, что такое сиротство, мне только исполнилось пятнадцать. Она ушла быстро, почти не мучалась. Я и не подозревал о болезни, которая сожрала маму так быстро. В тот день крёстный забрал меня с соревнований в Волгограде, сказал, что мама сильно болеет и нужно её навестить, а пока ехали, от друга пришло сообщение с соболезнованиями.
В десять вечера мы приехали домой. Помню, как выскочил из машины, натолкнулся на ждавшего во дворе отца, он крепко прижал меня к плечу. Мы стояли, молчали. Не пытался разорвать этих объятий, боялся войти в дом, боялся увидеть маму неживой. На порог вышла бабушка, заплаканная и мертвенно спокойная. Незадолго до моего приезда фельдшер скорой помощи вколол ей успокоительное.
— Где мама?
— Она в больнице, — ответил отец уклончиво и будто бы не мне. Приговор ещё не прозвучал, я надеялся, что мой друг, приславший свои соболезнования, ошибся, мама жива, просто сильно заболела, но её обязательно вылечат, она скоро вернется домой.
— Тело привезут завтра, после обеда, — тяжело сглотнув, добавил отец, и прижал меня к себе сильнее. По спине пробежал мороз, зашумело в ушах, ноги обмякли, опустились руки. Нет. Послышалось, он совсем не это хотел сказать, но отец плакал и прижимал меня сильнее, сильнее, сильнее.
Войдя в дом, я вдруг понял, что ничего не изменилось, на зеркале, ещё не завешанном тканью, лежала мамина расческа, в прихожей её обувь, на вешалке — пальто. Ничто не говорило о том, что в этот дом пришла смерть. Молчала и бабушка. Глаза у неё запали глубже, чем обычно, тонкая кожа стала прозрачной, желтоватой, видно каждую венку, каждый капилляр. Она плачет много часов подряд, и, кажется, не замечает ничего вокруг.
Разулся в коридоре, повесил ветровку в шкаф. Привычно сел в кресло в зале. В моей голове нет ни одной мысли. Совсем ни одной. Нет ни усталости, ни бодрости, ни скорби, ничего нет, вакуум. Просидел долго. Заснул. Проснулся через час от короткой мелодии нового сообщения в телефоне. Поначалу обрадовался, подумав, что видел дурной сон. У меня так бывает. Как-то приснилось, что я ВИЧ-инфицирован, причем сон был очень реалистичен, и я готов был поспорить на что угодно, что вчера сидел в очереди в поликлинике, сдавал кровь на анализ, получил положительный результат, а потом на лавочке в парке размышлял, как сообщить об этом родителям, как сохранить диагноз в тайне. Проснувшись в тот день, я продолжал думать о ВИЧ и о том, что в наше время с этим можно жить, причем довольно долго и даже счастливо, пока не понял, что не ходил я ни в какую поликлинику уже много месяцев, а значит, мне всё приснилось. До сих пор мурашки по коже, как вспоминаю тот сон. К несчастью, смерть мамы — не сон, и очередное сообщение с соболезнованиями напомнило мне об этом. Ненавижу сотовую связь.
Не помню, как наступило утро. Спал ли я вообще. В памяти этого не осталось. Разум поразительно избирателен в такие дни.
