Мужичонка, Воронов мог поклясться, глянул на него с дикой завистью.
— Вы и сейчас молоды и пригожи.
Так и сказал: «пригожи». Ничего себе! Ему таких слов даже жена в лучшие годы совместной жизни не говорила.
Он пригожий? Надо у Людки, Никитиной жены спросить: она считает его пригожим?
— За вами любая и в огонь, и в воду, — продолжил бубнить учитель. И рассматривал Воронова словно под микроскопом. — Коренастый, сильный, глаза вон какие светящиеся. Девушкам такие, как вы, всегда нравятся. Не то что я. У меня с ними всегда проблемы. Они давно от меня нос воротят, сучки!
Он стиснул зубы, снова сжал кулаки и прислонил их ко лбу.
— Они все заслуживают смерти! Все эти красивые суки, которые воротят от меня нос! Всегда! Фыркают и отворачиваются, отворачиваются и уходят. А мне хотелось догнать, схватить за волосы — и об землю ее головой, об землю, чтобы мозги брызнули в разные стороны! Хотя в их головах мозгов маловато. — Взгляд остановился на лице Воронова. — Вам всегда везет. Вам, таким вот красавчикам! Вам они улыбаются и отдаются. Сами! А от меня всегда шарахались. Я всегда мечтал их убивать, всегда! Жестоко, грязно, чтобы они рыдали, молили о пощаде… Суки, ненавижу!.. Все, устал, голова болит. Отведите меня в камеру. Хочу спать.
Воронов нажал кнопку, вызвал конвойного. Учителя увели. Он вышел почти следом и тут же едва не наступил на Илью Самохина. Ясное дело, слонялся по коридору.
— Что, убедился, что он ненормальный?
— Убедился, — кивнул Воронов и с осторожной улыбкой добавил: — Как его к детям-то допускали?
— Так дети его и сдали, представляешь! — Не почуял никакого подвоха Самохин. — Это чудище живет в комнате при школе. Странно живет, замкнуто. Над ним старшеклассники не раз потешались. То замок чем-нибудь зальют, то к двери колотушку привяжут и дергают. А учитель без конца к двери подходит и спрашивает: «Кто там?» А потом взяли и вовсе к нему залезли. А там…
— Что там?
Воронов напрягся. Если сейчас Самохин скажет, что в комнате были найдены какие-то вещи жертв, тогда все с ним станет понятно. Но нет: всего-то навсего комната была увешана вырезками из газет и журналов — все статьи, где говорилось о жертвах. С заметками на полях, с обведенными или разрисованными фотографиями.
— А что главное, капитан? Главное, что на столе лежали три огромных ножа. — Самохин захлебывался успехом. — Рядочком так, знаешь, лезвие к лезвию.
— Ножа? Почему ножа? Эксперты пришли к заключению, что горло перерезали скальпелем или бритвой.
— Или очень острым ножом, — закончил за него Самохин. — Так вот, эти заточены были так, что один из наших, пока упаковывал вещдоки, даже порезался.
— А вещи? Что-то из вещей нашли?
— Каких вещей, не понял?
— Вещи жертв. Их не было на месте преступления, Илья. Забыл? Куда он их подевал? Почему в его признании об этом ни слова?
— Ой, ну забыл спросить, подумаешь, — фыркнул Самохин и самодовольно покосился на левое плечо. — Мне теперь за этого упыря досрочно звание присвоят, представляешь! Сам полковник сказал.
— Угу, — промычал Воронов и попытался обойти гарцующего Самохина.
— Что, даже ничего не скажешь, Володя?
— Ты о чем? — Воронов на минуту остановился.
— Поздравил бы, что ли, с поимкой опасного преступника.
— Не рано, Илья, праздновать победу?
Воронов зашагал прочь.
Последним, что он услышал, были брошенные ему в спину слова о зависти. Он не отреагировал — спешил к полковнику.
— Разрешите? — Он сунул нос, не дождавшись доклада секретаря: та где-то блуждала.
— Что у тебя? Только быстро. — Огарев глянул на часы. — Мне сейчас наверх докладывать.
— Насчет задержанного маньяка, товарищ полковник.
— Так, давай. Говорил с ним, есть что добавить? Если нет, тогда не задерживай. — Огарев нахмурился, глянул исподлобья на Воронова и вдруг швырнул телефонную трубку на стол. — Вот почему я уверен, что ты явился с какой-то пакостью, а, капитан? Почему?
— Потому что это не он, товарищ полковник.
— Кто? Кто не он? — взревел Огарев, поднимаясь в кресле.
Он был высокий и худой, много выше Воронова. Теперь за его спиной поднялась еще и тень, тоже выбралась вслед за ним из кресла. Зрелище, прямо сказать, устрашающее. Как такому сказать? Но он все-таки сказал.
— Взятый Самохиным учитель — не наш маньяк, товарищ полковник.
— С чего? Вот с чего ты это взял? Эта сволочь написала чистосердечное признание! Ты его читал?
— Так точно, товарищ полковник.
— И что тебя смутило?
— Его признание слово в слово повторяет газетные публикации: вроде все — и ничего. Ни слова о вещах жертв. Куда он их девал?
— А Самохин что говорит по этому поводу?
— А ничего. Он не спросил на радостях.
— Следователь спросит! — зло отрезал полковник. — Что еще?
— Не могли, ну не могли они, товарищ полковник, пойти с таким добровольно. Он некрасивый, дохлый. Отвратительный, можно даже сказать. Он сам мне признался, что женщины его сторонятся. Опять же руки у него трясутся! А горло перерезала твердая рука. Он неопрятный какой-то — а на жертвах ни единого следа ДНК, ни волосинки. Здесь действовал осторожный чистюля. Этот непременно бы наследил, товарищ полковник.
