Меченый покачал головой и ничего не ответил. Я знал – он глубоко переживал смерть Выдры и во всем винил только себя…
Заночевали мы недалеко от Рассохи, а рано утром уже были возле домика Болотника. Встречать нас вышел сам хозяин лично.
– Я всё знаю, – вместо приветствия сказал он. – Проходите.
Мы прошли в гостиную, где был накрыт огромный стол, на середине которого стояла большая бутыль, наполненная мутноватым содержимым в окружении семи граненых стаканов. Также на столе лежали нарезанная ломтями свежая булка черного хлеба и огромный шмат настоящего деревенского сала. Так по обычаю встречают закадычных друзей, вернувшихся живыми с войны.
– Угощайтесь, – сказал Болотник. – Мы подойдем позже вместе с горячим.
И махнул мне рукой – идем, мол…
…Мы стояли на больничной половине дома возле койки, которая снилась мне не одну ночь. Сорок пятая так и не пришла в себя. Тщательно расчесанные волосы окаймляли бледное лицо. От густых ресниц на щеки ложились чуткие тени, шевелящиеся при неверном свете свечи, и от этого казалось, что девушка вот-вот откроет глаза. Но впечатление было обманчивым, как и любой мираж, выдающий желаемое за действительное.
– Я всё знаю, – повторил Болотник. – Поэтому не стой столбом и давай его сюда.
Я непонимающе уставился на него.
Болотник нахмурился и ткнул пальцем в контейнер на моем поясе – мол, так уж прям трудно догадаться, о чем разговор идет?
Я открыл крышку и протянул ему облученное Монументом «Тёщино колье», еще не совсем понимая, что Болотник собирается с ними делать. А тот не долго думая просто разорвал его, а после соединил на шее девушки, так и не вышедшей из комы…
Каждый в Зоне знает, что если артефакт светится сам собой голубоватым светом, словно кварцевая лампа, то переносить его надо только в тройном контейнере, а уж надевать на шею – это вообще чистое самоубийство. Через час, а может, и того меньше острая лучевая болезнь обеспечена, и чем страшно мучиться перед смертью, проще сразу застрелиться.
Но в то же время «Чистое небо» не раз спасал мне жизнь, я неоднократно держал его в руках и пока что жив. Может, и этот артефакт, порожденный Монументом, обладает схожими свойствами и, несмотря на свечение, не является переносчиком концентрированной смерти?
Разрыв между бусинами сросся на глазах. А потом я увидел, как дрогнули ресницы Сорок пятой.
– «Дочкино ожерелье», – сказал Болотник.
– Что? – не понял я.
– Я назову этот артефакт «Дочкино ожерелье». Эта девочка истинная дочь Зоны, как и ты – ее сын, которого она любит. И, возможно, вы будете единственными в мире людьми, кому Зона подарила истинное счастье. Все мы ее дети, иногда блудные, иногда нелюбимые… Но те, кто однажды приходит в Зону, остается с ней навсегда – если не телом, то душой. И от этого никуда не деться.
Я лишь краем уха слышал слова Болотника. Несомненно, он говорил что-то очень важное, но сейчас ничего не было важнее для меня, чем смотрящие на меня глаза цвета единственного в мире артефакта.
Пальмы шумят каждую ночь и будят меня. Я просыпаюсь, уверенный, что это какая-то радиоактивная тварь крадется в темноте к моему костру и шуршит ветвями. Но это всего лишь пальмы, которые качает ветер с моря.
Тогда я целую спящую девушку, которая когда-то в другой жизни имела номер вместо имени, тихонько встаю с кровати и иду на крыльцо. Я люблю ночью посидеть на ступеньках нашего бунгало и просто подышать свежим соленым воздухом. Ведь это большое счастье – дышать без фильтрующей маски и знать, что радиоактивная пылинка случайно не попадет тебе в легкие и не убьет медленно, но неотвратимо.
Иногда мне приходят письма от друзей. Например, вчера я получил весточку от Виктора, которого чаще по привычке называю Японцем. У него с Майуко родился сын, которого жена назвала Миямото в честь великого японского фехтовальщика, правда, Японец упрямо зовет его Мишкой. К письму было приложено фото, где они все втроем сидят на спине Скуби-Ду, а железная псина повернула голову в их сторону и довольно высунула полимерный язык. Я рад за Японца и очень надеюсь, что Зона и Комитет по предотвращению критических ситуаций отпустили его навсегда.
Призрак, Клык и Следопыт по-прежнему сталкерствуют в Зоне, и я редко получаю вести от них. Но я не в обиде. Для людей, живущих в Зоне, Большая земля кажется чем-то вроде недостижимого рая. Или ада, в который лучше не возвращаться. Так зачем писать письма на тот свет человеку, который навсегда ушел из Зоны и из их жизни?
Меченый не пишет вообще. По слухам, он стал главным научным консультантом в украинском филиале Международного института внеземных культур – научно-исследовательском учреждении, занимающемся исследованием Чернобыльской аномальной зоны. Но как-то мне слабо верится, что этот человек мог променять защитный костюм сталкера на робу яйцеголового с карандашиком в нагрудном кармане…
