–
И с какой стати он еще колеблется? Когда Хайда отправили в изгнание, ничто не удерживало его в Англии. Так и теперь ничто не держит его во Франции.
След теплый. Охота начинается снова.
На следующее утро он сказал ей, что неотложные дела требуют его возвращения в Лондон. Заверил, что возвратится не позднее чем через пару месяцев. Дал денег, сколько мог выделить, и разрешение, если она окажется на мели, продать часть его имущества, начиная с книг. Оба подозревали, что он не вернется, поэтому прощание получилось более сердечным, чем каждый из них ожидал. Они крепко обняли друг друга, как двое переживших кораблекрушение, которым предстоит расстаться. В середине августа Нэйлер был уже в Лондоне.
Он снял комнату над таверной на Милфорд-лейн, улица была такой же грязной, как прежде, но хотя бы знакомой. Из окна открывался вид на его старое жилище в Эссекс-хаусе. Нэйлер примостил миниатюрный портрет Сары на ночном столике, потом завалился на кровать и принялся штудировать тонкое досье на Гоффа, сопровождавшее его во всех странствиях. Вот записка, отправленная им жене перед отъездом в 1660 году; ее письмо, адресованное мужу и перехваченное Ноксом в 1662-м, портрет Гоффа в молодости, запись об участии в качестве судьи в процессе над королем – он не пропустил ни одного заседания; заметка из «Лондонского осведомителя» и прочие документы, собранные Нэйлером за годы. Обдумав план действий, он захватил досье и пошел повидать Нокса.
Странное он испытывал чувство, идя старой дорогой по Стрэнду в Уайтхолл; еще более странным было остановиться у дверей дворца и отправить записку с просьбой переговорить. Спустившись, Нокс прошел мимо, и Нэйлеру пришлось его окликнуть.
– Мистер Нокс, я здесь.
Секретарь обернулся и воззрился на него.
– Мистер Нэйлер, это вы? – Ему не удалось скрыть удивления. – Я вас не узнал.
– Да ладно, неужели все так скверно? Я постарел, потолстел и изрядно облысел, но при этом, увы, не стал ни мудрее, ни богаче. Позволите отнять некоторую толику вашего времени?
– Разумеется, сэр. Для вас у меня всегда найдется время.
Он проводил его по лестнице и по коридору в бывший кабинет Нэйлера. С пару минут они поболтали о пустяках. Нэйлер осведомился о жене и детях Нокса, совершенно его не интересовавших, поведал пару историй про бытность Хайда в изгнании, потом Нокс спросил, как долго намерен он пробыть в Лондоне.
– Это в значительной степени зависит от вас.
– От меня, сэр? – Нокс нервно улыбнулся. – Как это?
– У меня есть основания полагать, что я вычислил местонахождение нашего старого друга полковника Гоффа.
При упоминании имени улыбка Нокса стала несколько натянутой, а когда Нэйлер выложил перед ним на стол «Лондонский осведомитель», и вовсе сошла с лица.
– Это что?
– Прочтите, мистер Нокс, и скажите, ошибаюсь ли я, заподозрив, что наша старинная добыча наконец-то обнаружила себя.
Откинувшись на спинку стула, он с удовлетворением наблюдал, как голова Нокса склоняется над заметкой. Закончив читать, секретарь поднял глаза и уклончиво пожал плечами.
– Вероятность имеется, я так полагаю.
– Вероятность? Должен сказать, это почти наверняка так. Я удивлен, что никто в правительстве не принял никаких мер.
Нокс слегка поморщился, как от зубной боли:
– Честно говоря, мистер Нэйлер, мы больше не сильно озабочены поисками цареубийц. Практически все из них числятся уже среди покойников.
– Но не этот.
– Пусть так. Но даже если он жив, я сомневаюсь, что Совет даст добро на новую охоту.
– Я про участие Совета и не говорю. Я готов заняться этим делом лично.
– Не уверен, что это разумно, сэр.
– Это дело не разума, а чести. Много лет назад я дал клятву тому, кто был очень мне дорог, и намерен ее сдержать. Мне от вас нужны всего лишь две вещи: частная услуга, если угодно.
– И о чем речь?
– Прежде всего мне хотелось бы узнать адрес миссис Фрэнсис Гофф.
– Мы уже долгие годы не следили за ней.
– Но полагаю, у вас до сих пор действует сеть осведомителей среди пуритан?
Нокс кивнул:
– Если получится, я ее найду. Какая другая просьба?
– Мне потребуются услуги вашего лучшего специалиста по подделкам.
Нэйлер потратил на составление письма уйму времени. Он сидел за столом в своей комнате на Милфорд-лейн, положив перед собой записку Гоффа жене, а портрет Сары стоял, прислоненный к подсвечнику. Он пытался представить, что сказал бы ей, будь она жива, какое безмерное стремление к ней мог бы выразить, но каждый следующий вариант получался безнадежней предыдущего. «Дражайшее сердце» казалось вполне безопасным началом – именно так обратился Гофф к Фрэнсис в записке. Но все, что Нэйлер сочинял дальше: «Я жажду услышать снова твой голос, грежу о твоем милом лице, скучаю по твоим нежным ласкам каждое мгновение нашей разлуки…» – звучало фальшиво в устах сурового фанатика. Любовь, решил он, пуританам недоступна.
