Путники пересекли еще одну из тех широких равнин, что напоминали английские парки с их разбросанными крупными деревьями, и постепенно становилось ясно, что они приближаются к побережью. В сумерках обрисовались очертания небольшого поселка, и только когда они вышли в ночи на идущую вдоль берега дорогу, Нед сообразил, что они в Милфорде, у лавки Майки Томкинса. Джонс постучал, вышел Томкинс с фонарем. В дом он их не пригласил, а, бросив взгляд через плечо и коротко пожав руки, проводил через двор к хозяйственной постройке. В царящей там мгле сложно было что-то разглядеть: бочки, мешки, штабели строевого леса. Лавочник передвинул несколько вещей, открыл люк и поднял над ним лампу.
– Тут, по крайней мере, сухо. Здесь вам ничто не грозит. Я вернусь утром.
Томкинс передал фонарь Уиллу, тот поблагодарил и начал спускаться. Нед всматривался в темноту – ему тут не нравилось, но жаловаться было едва ли уместно. После короткой заминки он спустился по лестнице на каменный пол.
Крышка люка над их головами захлопнулась.
Следующей весной – в восемь утра в воскресенье, 2 марта 1662 года, если быть точным, – четверо мужчин в возрасте лет пятидесяти пяти – шестидесяти, каждый с Библией и в приличествующей дню Господню строгой пуританской одежде, были замечены на улицах Лондона. В этом поступке было что-то вызывающее: по принятым правительством Карла II законам пуританам запрещалось собираться больше чем пятерым вместе – превышающее запрет количество считалось сходкой и наказывалось заключением в тюрьму. Так что появление означенных лиц не нарушало установлений, но только едва.
Под перезвон церковных колоколов четверо проследовали на север от реки по Колмен-стрит, свернули в Суон-Элли, где располагались купеческие особняки, и остановились перед высоким узким зданием, которое, словно спохватившись, втиснули в ряд домов.
Когда в дверь постучали, Фрэнсис Гофф наливала дяде Уильяму стакан воды. Старый священник, как обычно, корпел над своими бумагами.
– Скорее всего, это ко мне, – произнес он, не поднимая головы. – Тебя не затруднит впустить гостей? Эти люди могут показаться тебе интересными. Они недавно приехали из Америки.
– Думаешь, у них могут быть новости об Уилле и отце?
– Весьма возможно.
Она помчалась по коридору, на бегу разглаживая юбку и убирая волосы, и открыла дверь. Старший из четверых смотрел на нее какое-то время, потом хмуро улыбнулся.
– Имею ли я честь обращаться к миссис Гофф? Миссис Фрэнсис Гофф?
В своем радостном возбуждении она не зашла настолько далеко, чтобы забыть об осторожности.
– А можно поинтересоваться, кто ее спрашивает?
– Прошу прощения. – Неизвестный коснулся полей шляпы с плоским верхом. – Я Джон Уинтроп, губернатор колонии Коннектикут. Это майор Роберт Томпсон из Гилфорда, что в Нью-Хейвене, капитан Скот с Лонг-Айленда и мистер Натаниэль Уайтфилд, также из Гилфорда. Мы пришли навестить преподобного Хука.
– Прошу вас, проходите. Мой дядя вас ждет.
Она отошла в сторонку, пропуская их, быстро окинула взглядом улицу, не следят ли за ними, затем проводила их в гостиную. Женщина помедлила на пороге в надежде задать несколько вопросов, но дядя Уильям отрезал:
– Спасибо, Фрэнсис. Можешь пойти к своей тете. И пожалуйста, закрой дверь.
Как это жестоко, подумалось ей, исключать ее из разговора. Почти два года минуло с тех пор, как она в последний раз видела Уилла и отца. За все время она не получала от них писем, если не считать записки, нацарапанной мужем. Ей запрещали писать им, вопреки слезным мольбам, даже после смерти матери – риск сочли слишком большим. Фрэнсис попыталась подслушать беседу, но не могла ничего разобрать, поэтому спустя какое-то время ушла наверх, к тете Джейн и детям.
Ричарду было уже почти два года, и в лице его проступали отцовские черты. Он топал ножками так шустро, что взрослым пришлось соорудить калитку наверху лестницы, чтобы не дать ему свалиться. Бетти и Нэн по-прежнему часто болели, но Джудит росла здоровенькой, а Фрэнки очень помогала с малышами, хотя это едва ли можно было назвать счастливым детством для девочки десяти лет, вынужденной жить в съемном доме и донашивать одежду, пожертвованную членами церковной общины. Впрочем, сама Фрэнсис жила не лучше. Люди были добры. Они не задавали вопросов. Однако она знала, что за спиной у нее перешептываются – вот не только жена, но и дочь цареубийц, беглецов, которых должны повесить, выпотрошить и четвертовать в случае поимки. Это был лишний повод не выпускать детей на улицу – ей хотелось оберечь их от правды на возможно более долгий срок. Денег не хватало. Чтобы сводить концы с концами, ей приходилось брать стирку и подрабатывать швеей.
