На какое-то мгновение все вокруг померкло, а во рту проявился отчетливый металлический привкус. Мама предупреждала меня о мужчинах, и вот яркий пример того, как она была права. Мне хочется крепко зажмурить глаза и оказаться далеко-далеко отсюда, дома, с мамой… Возможно, если хорошенько ущипнуть себя я проснусь в своей постели и окажется, что это один из ночных кошмаров. Глупо верить в подобное, но я пробую. Ничего не выходит… Больно. И только.
Внимательно вслушиваюсь в хитрые стратегии. Вникаю в смелые планы наступления. Киваю, когда кто-то из них с умным видом рассуждает на тему ресурсов, особенно тех, что касаются живой силы. Я не участвую в дискуссии, просто киваю и молчу.
Дело в том, что это не моя война и не то, за что я собираюсь бороться. Я эгоистка? Жестокая? Бессердечная? Возможно… Но мне правда безразличны судьбы этих людей.
Мне безразличны голодные бедняки Криоса, безразлично какие права женщин нарушает действующая власть, и безразлично приведет ли к чему-то это сопротивление или нет. Я хочу к маме. Я хочу домой. Единственное, что меня беспокоит – что будет с амазонками. Это единственное, о чем я сейчас думаю.
Здесь наши с Рейнсом цели расходятся. Я в последнюю очередь думаю о его людях, а он о моих. Мне предстоит принять решение и идти своей дорогой в одиночку. Я справлюсь, знаю точно… Потому что я амазонка. А он? Когда он представал передо мной в лице строгого тренера, ответ на этот вопрос был очевиден, но теперь… Когда я вижу в нем брошенного мальчишку…
С его появлением в моей жизни все стало слишком сложно.
К концу собрания информации для размышления прибавляется. Ксалиос, по-видимому, оклемавшись от удара, нанесенного Ирис, идет тем же путем и призывает в прямом эфире срочного выпуска новостей граждан Криоса к благоразумию. Он утверждает, что чипы абсолютно неопасны, что информация Ирис лишь очередная уловка, благодаря которой легко разжечь конфликт. Его речь вполне предсказуема, и я возможно даже не обратила бы на нее внимания, если бы только не завершающая ее часть, где Марк Ксалиос на весь Криос объявляет о заключенном с амазонками союзе, чем полностью опровергает заявление Ирис относительно угнетения женщин, как таковых.
«Это исторический момент для нас с вами, ― заявил с экрана немолодой, властный правитель, ― человечество наконец готово не повторять ошибок прошлого. Мы против войны. Мы против разделения. Сегодня, я и молодая воительница, представительница амазонок, создали крепкий союз, и готовимся озвучить новый порядок, что обеспечит нам мирное существование в единстве, ради процветания Криоса. Мир впервые объединится».
Какое-то время я просто пялюсь в экран, словно под гипнозом. Смотрю на морщины Ксалиоса, на седые прорези на висках. Почему в его огромных глазах не видно ни одного капилляра? Возможно он использует какие-то капли, чтобы глазницы оставались такими пугающе белыми. Когда его лицо мелькает на экране крупным планом, я замечаю, что у него вздернута верхняя губа.
– Я не поняла… ― наконец разрывает тишину Клиери. ― О ком он говорит? О какой представительнице амазонок речь?
Её вопрос вырван из моих воспаленных мыслей, словно он сформулирован у меня в голове, но вылился словами через её рот.
– Царица мертва, ― подключается к разговору Дарий. ― Ты официально не выжила после Агоналии. Осталась только одна названая Астер наследница, ― он поворачивается ко мне, ― и она перед нами.
Сердце стучит как сумасшедшее, вырывается из груди, будто я не сижу вдавленная в кресло, а бегу кросс. Я – царица амазонок.
Узкий коридор абсолютно не освещается. Здесь пахнет сыростью. Эхом от голых стен отбивается даже малейший шорох, я стараюсь дышать тише. Что если меня услышат? Что если меня найдут? Откуда ни возьмись передо мной появляется Астер. Она ничуть не изменилась сколько её помню. Ни единой морщинки, всегда сдержанная и холодная. Кажется, если протянуть руку, можно дотронуться до её густых, длинных волос, но мне запрещено. Как бы ни хотелось, даже в детстве, мне было запрещено показывать привязанность к царице.
«Ты должна это сделать, Ливия. Теперь ты отвечаешь за всех», ― ее слова эхом звенят в моей голове. Невозможно слышать голоса в голове, невозможно видеть покойников, но это она и я слышу её…
Вытираю пот, что собрался капельками на верхней губе – это проявление трусости, не иначе. Её больше нет. Ни в голове, ни перед глазами. Теперь я не имею права на трусость, я не могу позволить себе растерять канатики из моего браслета. Я не могу ее подвести.
Захожу в огромную стеклянную комнату, она наполнена светом и свежим воздухом. Я здесь уже была. Это именно то место, где мы с Рейнсом чуть не задохнулись от дымовой шашки, когда бежали из тюрьмы. Стеклянные стены разбиты, холодный ветер раздувает белые шторы.
