— Нет, я не знаю ни одного многоженца. Честное слово, не встречала. Да, живем в обычной квартире, в многоэтажном доме с водопроводом, канализацией и всем необходимым. Море рядом. Как близко? Ну, не знаю, из окна хорошо видно. Может быть, метров сто. Конечно, купаться не запрещает. Рестораны? Ну, разумеется, ходим. Нет, нечасто — примерно раз в неделю, когда у мужа выходной. Цветы не дарит, у них не принято. В основном презентует золото.
Примерно через час разговор окончательно стал напоминать допрос, я вежливо свернула беседу и ушла домой — это был мой последний вечер в России, и я предпочла провести его с мамой.
На следующее утро я заказала такси и настояла, чтобы мама с тетей остались дома. Все всплакнули, и я быстро уехала. На станции меня встретила Катя, с которой мы успели выпить по чашке отвратительного кофе из вокзального буфета и немного поболтать до отправления автобуса. На прощание я долго махала сестре рукой…
Саид встретил меня в зале прилета каирского аэропорта. Как же я по нему соскучилась! Мой выросший живот мешал нам тесно обняться, но я видела радость в глазах мужа и была готова расцеловать его при всех — невзирая на то, что в Египте не принято открыто демонстрировать свои чувства.
Дома меня ждал и повзрослевший Шикобелло. Моему счастью не было предела. Вновь оказаться дома, прижаться щекой к любимому и почувствовать шевеление сына в животе, казалось, ничто не способно разрушить эту идиллию.
Неделю я наслаждалась жизнью и обществом Саида, который проводил со мной почти все время. А потом как гром среди ясного неба началась революция.
В России я смотрела репортажи о событиях в Тунисе, не придавая этому большого значения. Двадцать пятого января Египет принял эстафету, но тогда никто еще не осознавал масштаба народных волнений. Днем после пятничной молитвы муж попросил меня не уходить далеко от дома, поскольку в Каире на площади Тахрир большая забастовка, и возможно, что какие-то движения будут и у нас. Я кивнула головой, не думая ни о чем плохом. Но забастовка продолжалась, и количество участников росло, будто снежный ком.
Мы ежедневно смотрели выпуски новостей, которые становились все более пугающими. Российская пресса начала трубить о начале революции по тунисскому сценарию. Мама постоянно присылала смс с вопросом, что у нас происходит, и предлагала вернуться в Россию, пока не поздно.
До начала февраля, помимо пугающих теленовостей, я не замечала вокруг ничего особенно страшного. Многие мужчины стали ходить по улицам, объединяясь в небольшие группы, в воздухе повисла напряженность, начались постоянные разговоры о политике, но беспорядки и забастовки я пока что видела только на экране. Потом пропала связь. Несколько дней не работал интернет, и я смогла отправить смс маме только с русской сим-карты, которую чудом нашла на дне сумки.
Мубарак несколько раз выступал по телевизору, но до последнего отказывался покидать свой пост. Волнение нарастало. Стало очевидно, что в Египте самая настоящая революция и люди не отступят, пока не добьются отставки президента и смены режима. Муж запретил мне выходить из дома, а сам пропадал где-то почти весь день — патрулировал район или участвовал в какой-то очередной забастовке. По-моему, он был готов ночевать на улице и возвращался домой только ради меня. Я весь день обрывала телефон, названивая мужу каждые пятнадцать минут, и даже начала молиться. Продукты он теперь закупал сам — некоторые супермаркеты рядом с домом продолжали работать, но существенно подняли цены. Магазины Саид закрыл, а вещи вывез на какой-то склад.
Эту информацию я вытягивала из него буквально клещами, через слезы и истерики — муж и раньше не любил обсуждать со мной дела, а теперь стал еще более замкнутым и молчаливым. Однажды он пришел домой позже обычного и с перевязанной рукой. На все мои вопросы Саид отвечал: «Не волнуйся, это пустяки», и мне так и не удалось выяснить никаких подробностей. Надя быстро промыла и перевязала рану, а я проплакала почти до утра, сходя с ума от бессилия что-либо изменить.
