Он повернул свой импровизированный ключик в скважине и услышал щелчок замка.
– «Дербент», – пробормотал Гройс, высвобождая запястье, – настоящий. Дагестанский.
Покачиваясь и цепляясь за мебель, он доковылял до двери. В середине пути ему пришлось сесть на пол и ползти, потому что его ноги, оказывается, разучились ходить. Самое обидное заключалось в том, что добравшись в итоге до двери и подергав ручку, Гройс убедился, что его заперли.
Этим путем не выбраться.
Он вернулся к постели, едва удержавшись, чтобы не пнуть напоследок ведро. Представил лицо Ирмы, входящей в комнату, где разлита его моча, и вновь засмеялся. «Господи, много ли надо мне, старому человеку, чтобы порадоваться!»
Но времени не было. Он забрался на кровать, подергал шпингалеты и распахнул окно.
На него дохнуло таким жирным, тяжелым запахом земли и травы, что Гройса едва не снесло обратно в комнату. Его как будто огрели лопатой. Звон в ушах набрал силу. Старик выждал несколько секунд, пока он стихнет, а затем перевалился через подоконник, неуклюже опустил ноги и мешком рухнул вниз.
Вокруг постепенно сгущались сумерки. Он поднялся и стоял в одних носках на траве, в которой желтели одуванчики, и не мог поверить, что наконец свободен. Осталось только найти кого-нибудь живого в этом сонном царстве.
Гройс сделал шаг, другой. Надо обойти дом и постучаться к соседям. Местечко, очевидно, довольно заброшенное, но не может быть, чтобы Ирма жила тут одна.
В этот момент случилось два события. Из соседнего дома вышел сорокалетний Замир Джунайдов, а с другой стороны в поселок въехала Ирма, вернувшаяся от врача.
Замир был человеком робким. Он привык жить в окружении большой семьи и слышать по утрам не птичье пение, а крики детей и ругань женщин. Огромный пустой дом, вокруг которого шумел лес, угнетал его. И когда Замир увидел в соседнем саду фигуру в белых одеждах, идущую, пошатываясь, ему навстречу, он вскрикнул и схватился за лопату.
Ирма едва не задавила по дороге чью-то кошку, метнувшуюся перед ее машиной. Долю секунды ею владело сильное искушение вдавить педаль газа, чтобы тупая тварь гарантированно не успела удрать. Из-за таких вот безмозглых животных гибнут люди на дорогах, она не раз слышала об этом. Сама она никогда не стала бы дергать руль. Но ведь не все так здраво мыслят, как она.
Кошка, вызвавшая ее ярость, была только поводом. Настоящая причина заключалась в разговоре с врачом. Тот оказался слишком дотошным. И, кажется, не поверил ее истории про бабушку подруги, хотя что могло быть правдоподобнее. Нет, сказал он, не существует способов насильственного кормления в домашних условиях. Вы должны поместить эту женщину в больницу. Почему она не ест? Чем она болеет? Вы захватили назначения других врачей? И почему на консультацию не пришла сама подруга? Что за глухой телефон?
Ирма извивалась ужом. В конце концов скомкала разговор и торопливо ушла, спиной чувствуя недоверчивый взгляд врача. Сволочь какая! Лишь бы сунуть нос не в свое дело.
Врач напугал ее, заставил чувствовать себя неловко, и Ирма злилась на него. Однако настоящую ярость вызывал в ней Гройс. Как только Ирма осознала, что не способна силой заставить старика делать то, что она хочет, с ней случилось нечто вроде озарения.
Он с самого начала знал, чем все закончится! Он хотел, чтобы она унижалась перед ним. Умоляла его. Это его способ изнасиловать ее, сломать, надругаться над ее душой.
Физически он давно ни на что не способен, к тому же, хвала ее предусмотрительности, она посадила его на цепь. Но его злобный извращенный мозг все равно придумал, как осквернить ее. И что же, она не способна этому противостоять? Он так и будет глумиться над ней, старый дьявол? Ни за что! Она привяжет его к кровати, вставит в его горло трубку и будет лить в нее кашу до тех пор, пока та не заполнит его до краев. Вот что она сделает. Это будет справедливо!
Стиснув зубы, Ирма гнала машину к дому.
– Помогите! – сказал человек.
Это был старик, а вовсе не призрак. Теперь Замир видел, что ему приходится цепляться за деревья, чтобы передвигаться. Должно быть, дедушка соседки. Странно, что раньше его не было видно, но может быть, он болен и редко выходит. Совсем худой, щеки запали, щетина торчит клоками… И в одних носках!
Гройс шел навстречу маленькому худому таджику, заросшему бородой. Тот смотрел на него глазами перепуганной лани. Это было смешно, но он слишком устал, чтобы смеяться. И еще ужасно хотел есть!
– Эй, парень! Помоги-ка мне!
Тот стоял, недоуменно мигая – то ли не понимал, то ли не хотел понимать.
Границей между участками с этой стороны служил не забор, а длинный ряд аккуратно подстриженных кустов барбариса. Доплетясь до них, Гройс повалился животом на кусты и попытался перебраться на другую сторону. Он барахтался, как рыба, брошенная на жаровню. Обрубки веток впивались ему в живот.
– Да помоги же! – рявкнул он на субтильного бородача, торчавшего истуканом в стороне.
Замир спохватился и бросился к нему. Старый человек! Надо помочь.
