– Ну, все, все. – Он заставил себя обнять старуху и подтолкнул ее к лестнице. – Ступай наверх, мам. Все будет хорошо. Никто меня не убьет. И про Василия не говори ерунды…
– Я тебя предупредила!
– Хорошо-хорошо. Слушай… – он на секунду задержал ее руку в своей. – Может, если ты так беспокоишься за мою жизнь, все-таки продадим диадему? Отметим юбилей и избавимся…
Он не успел договорить. Альфия яростно выдернула у него ладонь и торопливо поковыляла вверх.
Борис ухмыльнулся ей вслед. Он давно смирился с мыслью, что цацку не удастся продать. Зато после смерти матери корона достанется ему.
– Отпечатков нет, записей с камер нет, Верман с Дворкиным ничего не видели, охранник никого не запомнил. Марка машины и та под вопросом: кто говорит «Хюндай», кто – старый «БМВ». Как их вообще можно перепутать?
Сергей в сердцах бросил на стол блокнот. Четыре часа на осмотр места происшествия и опрос свидетелей – и все, что им известно, это модель кроссовок одного из грабителей.
Илюшин стоял возле того самого окна, из которого Дворкин наблюдал свадьбу, и был странно молчалив. Сергей сделал паузу – нарочно, чтобы Илюшин начал возражать, а он бы стал с ним спорить и незаметно втянулся в обсуждение уже всерьез.
Испытанная стратегия. Они всегда так поступали. Не сговариваясь, одновременно выходили на сцену из-за кулис. Макару всегда удавалась роль батарейки, а Сергею исключительно шло амплуа ворчуна и брюзги, недовольного каждым новым делом. Спектакль этот служил не только катализатором, запускавшим процесс расследования. Он был ритуалом, предваряющим начало серьезного дела, подковой, что трешь на счастье и удачу. Как актеры перед спектаклем сплевывают через левое плечо, так Бабкин должен был высказать свое недовольство и требовать, чтобы они отказались от расследования, потому что оно обречено на неудачу. Они раскрывали одно дело за другим, и всякий раз его предваряла эта церемония.
Он подал свои реплики. Дело за Илюшиным.
– Макар, – позвал Сергей.
Илюшин обернулся.
– Когда человек начинает стареть? – спросил он.
– Когда задается таким вопросом, – не задумываясь, брякнул Бабкин.
– А на самом деле? В сорок? В пятьдесят?
– Некоторые с детства старые, – попробовал отбиться Сергей.
– А многие до ста лет в душе молодые, – без улыбки сказал Макар. – Ты мне тут банальностями не отделывайся.
Бабкин затосковал. Он любил банальности, полагая, что от степени затертости монетки ее ценность не исчезает. И что это еще за разговор такой… несвоевременный. Работать надо, план расследования намечать! Но Макар смотрел внимательно, каким-то нехорошо задумчивым взглядом, какой бывает у людей, переваривающих внутри себя плохую новость. И Бабкин сдался.
– Если ты про объективную картину, то лет в шестьдесят, – нехотя сказал он. – Как говорила моя бабушка, есть молодость и зрелость, а у зрелости три стадии: «ничего не болит», «что-то побаливает» и «сегодня целый день ничего не болело». Если здоровый человек ложится спать и думает «сегодня целый день ничего не болело», значит, он старик.
– А если про субъективную картину?
– Когда ты уходишь с фотографии.
– Что это значит?
– Вот сижу я, думаю о своей жизни, – сказал Сергей. – И если в этот миг сделать фотографию моментальной камерой – «полароидом» воображаемым – то на моем снимке я буду в центре. Так с самого детства повелось. Вот я маленький с папой на рыбалке. Вот в футбол играю. Вот в институт поступил. Женился. Развелся. И везде фокус на мне, сечешь?
– Секу, – сказал Макар. – А потом?
– А потом наступает момент, когда ты отдыхаешь с семьей на даче летним вечером, шашлыки с мангала снимаешь и по тарелкам раскладываешь, – а рядом жена, вокруг дети твои бегают, теща с тестем хлопочут, домашнее вино разливают, сосед из-за забора поглядывает… И ты вдруг понимаешь, что если сейчас сделать снимок, в центре уже будешь не ты. А твой ребенок. Как будто воспоминание об этом дне – оно одно-единственное, и твой сын неумолимо оттягивает его к себе, отбирает. Ты превращаешься в декорацию для чужой жизни. Сначала это случается пару раз в год. Потом чаще. И не замечаешь, как сам начинаешь думать о себе как о второстепенном герое, потому что твоя роль главного персонажа подошла к концу. Ты на этой сцене еще долго останешься, но зрители уже смотрят не на тебя. В тот момент, когда ты это ощутил, молодость закончилась. Я так думаю.
Он замолчал, недовольный собой – что разговорился о глупостях, – и Макаром – за то, что спровоцировал.
– И какой вывод мы из этого делаем? – сказал Илюшин.
– Какой?
– Что семья способствует раннему старению.
– Это еще почему? – изумился Сергей.
– Так ведь получается, что если вокруг дети не бегают и тесть с тещей не хлопочут, роль главного персонажа отдавать попросту некому.
Несколько секунд Бабкин осмысливал.
– Вот поэтому ты и не женишься, упырь, – сказал он наконец. – Хочешь быть вечно молодым.
