– Боюсь, что скоро вы все сами увидите, – киваю я на экран телефона, на которой ведущий игры неспешными шагами меряет подвал.
– Далеко не факт, Аделина, – опустив голову, возражает младший следователь.
Я с подозрением рассматриваю их лица и понимаю, что что-то не так.
– Думаете, что успеете их спасти еще до начала игры?
– Не совсем.
Я невольно подаюсь вперед.
– В чем дело?
– Перед тем, как мы вернулись в допросную, нам пришло еще одно письмо, – сообщает детектив.
– От организаторов?
– Да. И к сожалению, оно касается вас.
Он будто специально выдерживает паузу, опасаясь моей реакции.
– Дело в том, что они не начнут игру, пока мы не доставим вас в назначенное место. На это у нас есть двадцать четыре часа. После этого мы и впрямь станем свидетелями очередной трагедии.
– И что? Вы собираетесь сделать меня приманкой?
– Вы злитесь? – прищуривается он.
– Это не злость, детектив, а ярость, – честно признаюсь я.
– Мы не собираемся делать вас приманкой. Да и как это сделать без вашего согласия? К тому же у нас нет уверенности, что это действительно поможет спасти запертых в кабинах игроков.
Тяжело вздохнув, он поднимается с места.
– Попробуйте успокоиться. Я вернусь через пятнадцать минут.
– Как будто у нас есть эти минуты.
– У вас, Аделина, есть минуты всего мира, а вот у этих людей… боюсь, что нет.
Когда он уходит, хлопнув дверью, младший следователь отодвигает от меня телефон с трансляцией.
– Он прав, вам нужно прийти в себя.
Я сама не замечаю, как хватаюсь за край стола.
– Вы же это не всерьез? От меня зависят жизни тринадцати человек! Вы бы смогли успокоиться?
– Следователь вместе с нашими специалистами уже изучают ваши переписки трехлетней давности с другими игроками. Мы точно выйдем на чей-нибудь след.
– Вы напрасно тратите время.
– Остается только надеяться.
– Простите, но мою надежду отобрали в том подвале.
– Мне жаль, – кажется, искренне говорит он.
– Я не стану приманкой.
– И не придется. Мы найдем их раньше.
– Я только начала жить.
– Конечно, Аделина, – успокаивает он меня. – Никто не собирается отнимать вашу жизнь.
– Мне нечем дышать.
Я задыхаюсь. Прямо как тогда, на игре, когда на панели отобразилось имя моей подруги.
Тогда я склонила голову набок и в недоумении вгляделась в текст. Что значит «Анна убита»? Нет-нет-нет! Это ошибка!
Я быстрыми шагами направилась к ее кабинке, желая как можно скорее убедиться, что она в порядке.
– Анна, ты…
Даже увидев лежащую на полу подругу, которая после четырех пуль не издавала даже предсмертных хрипов, я все равно не поверила, что ее больше нет. Я помню, как пыталась ее поднять, но окровавленное тело беспомощно падало после каждой тщетной попытки.
– Нет… нет…
Я не прекращала надеяться на чудо, даже поднимала ей веки. Может быть, она умерла не сразу, но, когда я ее нашла, в ней уже не осталось ни малейших признаков жизни. А ее глаза… они были такими же пустыми, какими, должно быть, стали мои собственные в тот момент. Осознав, что потеряла ее навсегда, я плотно зажала рукой рот, чтобы не сорвать голос от рвущегося наружу крика.
На стене в гостиной родителей Анны всегда висели ее фотографии. Если хорошенько присмотреться к их цветовой гамме, то можно заметить, что они образуют радугу.
Первая фотография – маленькая Анна в ярко-красном платье. На ее маленькой рыжей голове золотая корона. У девочки нет переднего зуба, но она улыбается во весь рот, совершенно не стесняясь своего изъяна.
Вторая – Анна чуть постарше. Она сидит за столом и держит в руках огромный апельсин. Ее карие глаза широко распахнуты, будто она впервые видит этот фрукт.
На третьей фотографии ее выпускной в детском саду. На ней костюм Солнца – огромный желтый круг с лучами вокруг ее маленького тельца. Рыжая прядь выбилась и ниспадает на лицо, усыпанное веснушками. Она не улыбается, потому что не особо довольна своим костюмом и ролью в театральной сценке.
Следующий снимок – Анна лежит на ярко-зеленой газонной траве, на глазах у нее очки в толстой оправе в форме сердец, а в руке розовый «Чупа-чупс».
Затем фото на море, сделанное ранним утром, когда вода кристально голубая, а небо абсолютно безоблачное. Рыжие волосы намокли и небрежно лежат на плечах.
И крайняя фотография – выпускной вечер в школе. На ней синее платье, а в волосах венок из искусственных орхидей. Анна держит в руках аттестат и широко улыбается, ее глаза слегка прищурены из-за слепящего солнца.
Подруга так и не успела сделать для родителей снимок в фиолетовом цвете.
Держа в руках ее мертвое тело, я думала лишь об этих фотографиях. Казалось бы, что такого особенного в этом элементе декора? Но они передают весь пройденный ею путь. Это линия ее жизни со всеми радостями и печалями, и она закончилась на игре, на которой Анна оказалась по моей вине.
Когда у меня перед глазами всплыл образ подруги, лежащей в фиолетовом гробу, я начала задыхаться. Не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть. Казалось, что грудная клетка вот-вот взорвется. Я ощущала не просто тревогу, а беспощадный и опустошающий нутро страх. Из-за онемевших конечностей мне не удавалось пошевелиться, не получалось даже приподняться.
