Дальше Коонен вспоминает: «В один из своих приездов Андреев пришел с большой папкой. С гордостью он сказал, что привез показать мне выполненные им самим чертежи дачи, которую, как я уже знала, он собирался строить на Черной речке, недалеко от Петербурга. С увлечением рассказывал он, какой это будет замечательный дом, и, показывая отлично нарисованную высокую башню, сказал, что мечтает о том, чтобы в этой башне жила я. Я постаралась превратить все в шутку и, смеясь, ответила, что больше всего на свете не люблю и боюсь замков и башен и что, если бы мне пришлось тут жить, я наверняка бросилась бы с этой башни вниз головой. Приехав в другой раз, Андреев сообщил, что привез из Петербурга мать, чтобы познакомить ее со мной».
Анастасия Николаевна Андреева сначала с недоверием смотрела на молодую актрису, а потом вдруг, отбросив сдержанность, стала со слезами умолять помочь ее сыну. Этот бурный разговор разрушил легкость в отношениях Алисы и Леонида Николаевича. «Из них ушла простота, появилось что-то обязывающее и тревожное».
После смерти жены и от напряженной работы у Андреева были нелады с нервами, у него случались тяжелые срывы и даже были галлюцинации. Коонен знала обо всем этом, но однажды в таком угнетающем состоянии он пришел к ней домой глубокой ночью.
«Отец открыл дверь, – пишет Коонен, – и в нашу маленькую прихожую неожиданно ввалилась крупная фигура Андреева. Он был совершенно невменяем и охрипшим от волнения голосом умолял позвать меня.
– Алиса засела у меня в сердце как гвоздь, – твердил он.
Отец, сначала возмущенный этим визитом, а потом потрясенный отчаянием стоявшего перед ним человека, долго убеждал Андреева, что нехорошо в таком состоянии являться в дом к молоденькой девушке, и наконец с трудом уговорил его уйти. После этого у меня был тяжелый разговор с Леонидом Николаевичем. Я с полной откровенностью сказала ему, что очень ценю его большой талант и его доброту, всю жизнь буду ему самым искренним и преданным другом, но что войти в его жизнь не могу».
Они не виделись год, и вдруг он появился у нее в гримерной во время гастролей театра в Петербурге. Худой, бледный, страшно возбужденный, Андреев вытащил револьвер. Коонен вскочила и схватила его за руку. Он сразу обмяк и жалко улыбнулся: «Опять я напугал вас. Не бойтесь. Я ведь всегда ношу эту штуку с собой».
Алиса долго говорила ему какие-то успокаивающие слова, а потом повела на улицу, и они долго бродили по глухим переулкам.
Прощаясь, Андреев сказал: «Ну, вот и все. Теперь я уже не буду больше мучить вас».
Когда Константин Александрович Марджанов наконец получил помещение и собрал труппу, Алиса прибыла в Свободный театр. Марджанов обнял ее и тут же познакомил с Александром Яковлевичем Таировым, сказав, что ему поручена постановка «Покрывала Пьеретты» – первого спектакля, в котором должна была играть Коонен. «Это неожиданная новость ошеломила меня, – вспоминала Коонен. – Уйти из Художественного театра, от Станиславского, для того чтобы работать с неизвестным, совсем молодым режиссером!.. Уж лучше мне было бы уехать в провинцию!»
Но все ее опасения оказались напрасными. Работа с Таировым была интересной, а премьера «Покрывала Пьеретты» была, по словам Коонен, «очень горячо принята публикой».
К сожалению, Свободный театр Марджанова просуществовал всего лишь год.
И вот тогда Таиров создал свой театр – Камерный. У Александра Островского в пьесе «Лес» Несчастливцев говорит о том, что для создания труппы нужна прежде всего актриса. Судьба подарила Таирову редкую, удивительную актрису, с которой и для которой он создал свой театр. А труппу составили молодые актеры бывшего Свободного театра.
Историки театра пишут о том, что «у создателей нового театра была своя программа, она заключалась в «отречении» от всех существовавших тогда направлений. Режиссер со своими актерами-единомышленниками предлагал создать свой «раскрепощенный театр», пластичный, действенный, эмоциональный, говорящий своим сугубо театральным языком. Таиров словно отмел всю историю театра, устанавливая новые отношения с литературой, музыкой, пространством, живописью. А главное, воспитывал нового актера, виртуозно владеющего своим телом, способного абсолютно свободно чувствовать себя в двух основных жанрах Камерного театра – трагедии и буффонаде.
Алиса Коонен могла быть и опереточной дивой, и трагической героиней, могла играть и цариц, и беспризорниц. «Голос, раскаленный, как магма, без усилий заполнявший пространство тысячных залов, сохранивший и в старости молодую звучность и звонкую силу. Широко поставленные аквамариновые глаза с подрагивающими ресницами, имевшие привычку смотреть поверх партнера, избегая заглядывать в его глаза. Походка – всегда победа над пространством, триумфальный выход победительницы», – так вспоминал актрису один из современников.
Однако не на всех она производила столь ошеломляющее впечатление. Ироничный Мариенгоф так вспоминал одну встречу Нового года в Художественном театре: «Коонен была в белом вечернем платье, сшитом в Париже. Портной с Елисейских полей великолепно раздел ее.
