Моим глазам открылась ужасная картина: панк лежал на вытяжке, фиксировавшей сломанную ногу, голый по пояс. Знаменитую галерею его татуировок, впрочем, было практически не разглядеть – торс был перемотан, а обе руки забинтованы во многих местах. Самым страшным местом было лицо – израненное осколками стекла, оно почему-то оставалось голым, без бинтов. Покрытый множеством мелких, но глубоких ран, Лёха перестал быть похожим на человека, отдавая мифологической нечистью: чем-то вроде тролля или гоблина – и томагавк, ничуть не пострадавший и выглядевший даже лучше, чем вчера, только усиливал это впечатление.
– Что произошло? – я с ужасом взглянул на израненного панка.
– Да что, блин, могло произойти, – буркнул он, разъяренно глядя на меня единственным здоровым глазом и скрипя зубами от боли, – этот дебил предложил мне ночную прогулку, как в старые добрые. Мы к тому времени нагрузились более чем прилично, но оба были в здравом уме, так что я, блин, кретин, согласился – блин, думаю, ну сто раз же ездили: что может случиться?! Сели мы, ну, хорошенькие… Но даже ведь, блин, не это нас добило! У него в машине была бутылка – «лучший», блин, «коньяк в городе, дорогущий», – писклявым голосом изобразил он своего спутника. – Ну и всё, атас. Последнее, что помню – это задница этого урода, когда он убегал с места аварии.
– То есть, он жив?
– Жив! Не то слово как – эта тварь всегда была такой, знаешь, скользкой. Даже вписаться в столб умудрился так, чтобы самому особенно не пострадать.
– Так может, это он вызвал скорую?
– Не, ничего подобного. Скорую мне вызвали минут десять спустя – те, кто жил в доме напротив. А этот ублюдок был здоров – боится, боится, гадина, закона, боится, потому что нарушает и до сих пор не попался. Тварь…
Я не знал, что и сказать: слова поддержки в этой ситуации звучали бы неуместно и формально – это всё равно, что собирать по кусочкам разбитое зеркало; поэтому я просто молчал, стараясь не фокусировать взгляд на изувеченном теле Лёхи.
– Как смогу встать, – прохрипел тот, отвернувшись от меня, – сбегу отсюда и сверну гаду шею.
– Это не поможет, Лёха, – я старался прозвучать как можно более строго, но голос дрогнул, и вместо приказа получилась аккуратная просьба.
– Поможет, блин, – он хмыкнул и снова направил горящий ненавистью взгляд на меня, – может, тогда, в этот последний момент он поймёт, что нельзя всю жизнь бежать от чего-то; что рано или поздно тебя настигнет твоя, блин, судьба – такая, какую ты заслужил.
Вошла медсестра – Лёхе был нужен покой, поэтому мы даже не успели попрощаться.
А между тем тучи, словно услышав Лёху, утром в субботу окончательно заволокли небо, постепенно меняя оттенок: начав с белого одеяла, на котором то и дело проступали голубые заплатки, постепенно становясь серым непрерывным полотном, оно напомнило мне о женщине с железным голосом: как голоса медсестёр с тонких и нежных превращаются в низкие и грубые, так и лёгкие, воздушные облачка становятся свинцовыми грозовыми тучами.
Находится на улице стало окончательно невыносимо: лампа солнца больше не раскаляла город, однако вместе с его светом исчез и ветер – и на смену жаре пришла духота, предшествующая грозе. Кондиционер, столь необходимый в такое время, отказывался работать даже после манипуляций Андрея Ивановича, поэтому первое, что я сделал по возвращении в свою обитель – распахнул входную дверь, обеспечивая хотя бы минимальное движение воздуха, циркулирующего в лёгких «Феникса».
По моему возвращении из больницы посетителей не прибавилось: все, кто мог, рванул на природу, оставшиеся же прятались по домам, открыв все окна настежь. Не надеясь на большой приток, я отпустил Андрея Ивановича домой, в одиночестве поддерживая редких клиентов холодными напитками и «Лекарственным» – то бишь, имени The Cure – плейлистом. Монотонное мурлыкание Смита вкупе с тяжёлым, душным воздухом нагоняло на меня дремоту, и чтобы хоть как-то взбодриться и отвлечься от мыслей о Лёхе и Пане, я продолжил ковырять кондиционер, пытаясь определить причину поломки и надеясь на чудо. Именно за этим занятием меня застал Павел.
В Павле, в отличие от всех вышеописанных посетителей, угадывался если не лентяй, то белоручка, который не рвался делать что-либо без крайней необходимости. При этом проблем с деньгами у него явно не было – его круглое, белое тело всегда было красиво обёрнуто в разноцветные брендовые вещи, засиживался он порой до самой ночи, приходя при этом на следующий день к открытию – Павел никуда не спешил и никогда не смотрел на счёт. То ли работа у него была столь лёгкой, что не требовала обязательного присутствия, то ли родители были настолько обеспеченными, что содержали его, тридцатилетнего лба, до сих пор – я никогда не узнавал о причинах столь безразличного отношения ко времени.
