— Я верю во все, что говорила в качестве мистера Мэрроу. А еще я верю, что этот ресторан — удивительное место. Разве я не могу верить и в то и в другое одновременно? Думаю, могу.
— А как же «возделывай свой сад»?
Шарлотта Клингстоун сдержанно улыбнулась.
— А что? Я по-прежнему люблю эту книгу. Сейчас мне трудно понять, почему она произвела такое впечатление на девчонку двадцати трех лет, которая ничего в жизни не видела, но теперь, когда я многое перенесла, она мне кажется немного… оторванной от реальности.
— Но зачем вы держали все в секрете?
Рынок, организованный Шарлоттой Клингстоун, наверняка стал бы сенсацией. Он мог бы стать достойным соперником Ферри-билдинг.
Взгляд Шарлотты Клингстоун обратился внутрь, и она сказала, уже мягче:
— Людям никогда не приходит в голову, что, может, мне хочется быть безрассудной. Подрывать устои! С годами я обнаружила в себе эту…энергию. Что это, ярость? Вредность? Не знаю.
Она оглянулась и посмотрела на ресторан. Побеги фасоли еле-еле колебались на легком ветру.
— В этом ресторане я не могу себе позволить быть безрассудной. Мы обеспечиваем заказами двадцать семь ферм, а это почти четыреста человек! Ну и еще мои работники, конечно.
Она лукаво посмотрела на меня.
— Мне нужно было место, чтобы разрушать, и это был Мэрроу-Фэйр.
— А что же теперь?
— Теперь рынок открылся, посмотрим, что будет дальше. А кстати, знаешь, что еще? Вложившись в Джайну Митру и «Лембас Лабс», я получила три процента компании под названием «Суспензия Системс». Интересно, не правда ли? Говорят, она стоит миллиард долларов.
Клингстоун встала и отряхнула джинсы.
— Переходите работать к нам в кафе.
— Вы шутите!
— А почему нет? Мона вас обучит. Она научит вас выпекать эту корочку, про которую мы говорили. Вы уже миновали стадию новичка.
Нельзя было сказать, что она неправа, но мне хотелось учиться в другом месте.
— И не забывайте, я частично оплатила вашего робота. Какой там у нас был уговор? Кажется, у меня двадцать процентов компании… Если она, конечно, существует.
Я вышла из теплых отполированных дверей кафе — прислужники накрывали на стол, их тени скользили по стенам темного дерева. Здесь и правда было очень красиво. На столе стояла корзинка слив. Я взяла одну и съела по пути на станцию.
В фуд-блогах и в соцсетях стали появляться отзывы посетителей Мэрроу-Фэйр; настроения варьировались от глубокого восхищения до полного непонимания. Кое-кто писал, что Шарлотта Клингстоун предала все, за что боролась всю жизнь; другие полагали, что она наконец-то взяла верный курс с прицелом на будущее. Все сходились на том, что книжный на задворках рынка — настоящее сокровище.
Гораций был так напуган перспективой лишиться своего архива, что в конце концов состряпал план книги и продал права издательству в Беркли. Он собирался написать масштабную историю еды — книга должна была быть закончена через два года. Рассказывая мне об этом, он был бледен.
Джайна Митра и доктор Кламат уехали во Фресно, взяв с собой образец субстанции, расцветшей над Мэрроу-Фэйр. Теперь они узнают поближе закваску с Клемент-стрит и составят свой собственный каталог явлений. Используя свои секвенаторы и биореакторы, они выяснят кучу всего, но догадаются ли они, какую огромную роль здесь играет музыка? Может, я подскажу им. А может, и нет.
В Берлине Беорег наконец открыл ресторан. Он прислал мне фотографию места, которое арендовал в Кройцберге, — размером с мою квартиру, не больше, зато оно стояло на оживленной улице, а внутри были торжественно расставлены крохотные столики. Не обошлось без мазгских внутрисемейных конфликтов, но Беорега было не сломить.
Я по необходимости прочла первую главу «Души закваски», которую я в прошлый раз пропустила, — про то, как вывести дикую закваску. Следуя инструкциям Эверетта Брума, я смешала муку с водой, поставила на подоконник и стала наблюдать. Примерно через неделю смесь запузырилась — и это все, что она делала. В этой новой закваске было всего две составляющие — дрожжи и лактобактерии, как в любой другой закваске в мире, кроме одной.
Я вернулась к печи Джей-Стива, стоявшей у меня во дворе. Пока меня не было, ее облюбовали кошки с Кабрильо-стрит и устроили там свое логово. Я выгнала их и развела огонь. Корнелия вышла во двор и стала смотреть, как я заново учусь печь. Мы сидели рядом, по большей части — в дружелюбном молчании, и ждали, пока испечется хлеб. Однажды утром, достав из Джея-Стива пару особо пухлых буханок, я объявила ей, что уезжаю.
— Кто тут только ни жил раньше, — сказала она, — но до тебя никто меня не кормил.
Я сказала, что оставлю ей немного закваски, чтобы она могла сама печь себе хлеб.
Она прищурилась.
— Во что это я ввязываюсь? За ней сложно ухаживать? Я такое не люблю.
— За этой — несложно, — сказала я. — Она скучная.
