Тут в разговоре наступила пауза. И наконец, словно эхо:
— «Я бы хотела однажды уснуть, уйти без страданий под звуки аккордеона. Последний хмель — и прощай, прощай радость!» Когда я прочла, что Фреэль сказала это, я запомнила ее слова наизусть.
Если бы наши неликвиды сами выбирали пути передвижения, они бы предпочли именно эту дорогу. Благодаря Иву Монтану и мсье Альберу с его историей у кинотеатра «Рекс», Фреэль и Мистингет, Эрролу Флинну и Хемфри Богарту они уже любили Большие Бульвары. Хотя те представали перед ними как фильм без изображения, отчего их возбуждение только нарастало, они полюбили Бульвары еще сильнее и думали, что решительно, — да-да, решительно! — были созданы, чтобы пережить эти случайные моменты, эти для них исторические потрясения, опорой которым служили слова, иногда никак не связанные друг с другом, — в чем они тут же и убедились, услышав отрывок из газетной статьи.
В Детройте американец Джек Ламотта победил Марселя Сердана техническим нокаутом в десятом раунде. Упав и повредив плечо в самом начале боя, Сердан вынужден был сдаться. Читателя газеты взволновало сообщение о реванше, намеченном на осень. И то, что он сообщал своему минутному соседу, больше напоминало не информацию, а декларацию:
— Этому Ламотте, каким бы made in USA он ни был, четырех углов ринга не хватит, чтобы драпать. Я бы трех раундов ему не дал до нокаута. Это случится, когда Сердан решит двинуть ему своим хуком справа. Но Сердан, разумеется, заставит его поплясать до седьмого раунда — зрители ведь заплатили свои денежки. Как бы то ни было, не дай Бог кому-нибудь отвлечь меня в день матча, когда я буду слушать репортаж!
Теперь-то мы знаем, что матч Сердан — Ламотта так никогда и не состоялся.
Последовала еще одна остановка, и стало понятно, что болельщик вышел из автобуса, наверное на ходу доставая из нагрудного кармана уже початую сигарету.
Диалоги продолжались, независимо друг от друга. Иногда что-то заставляло их вспыхивать с новой силой. Возникли два женских голоса — один из них немного раньше, когда автобус проезжал перед кинотеатром «Макс-Линдер», припомнил, что год назад в это же время директор кинотеатра, объявив перед началом сеанса о кончине Луи Люмьера, «отца кинематографа», попросил минуту молчания. Вся публика, как один человек, почтительно встала.
А когда автобус подъезжал к бульвару Монмартр, тот же голос добавил:
— Гляди, в этом молочном баре, сразу за музеем Гревен, я встретила Роже. Он пил горячий шоколад. Тогда я решилась. Я сказала ему: «Мсье, вы мне нравитесь».
— Мне бы тоже хотелось встретить кого-нибудь, кому я могла бы подарить мою нежность.
— Я думаю, лучше сказать «одарить нежностью».
— Как?
— Я думаю, говорят «одарить нежностью».
— Что это значит?
— То же самое, но так принято говорить.
Проезжали пивную «Максевиль», и разговор прервался. Из глубины обширного заведения доносились звуки оркестра, благодаря которому «Максевиль» стал широко известен в городе. Все исполнители в нем, включая дирижера, были женщины. Клиенты, проводившие здесь время, любили их разглядывать. Сюда, чаще чем куда бы то ни было, приходили, чтобы завязать знакомство.
Остановка «Ришелье-Друо».
Магазин, где предстоит развернуться событиям будущей жизни трех наших жакеток, отсюда в двух шагах.
С того момента, когда мсье Альбер закрыл за собой дверь своего ателье, до минуты, когда он открыл дверь лавки на бульваре Монмартр, не прошло и часа. И все же «Без вас», «Не зная весны» и «Месье ожидал» были уверены, что именно это короткое приключение, пережитое в темном пространстве картонной коробки, эти случайные встречи и прикосновения к обрывкам чужого существования, таили нечто особенное, что должно было ввести их в настоящую жизнь.
И вновь они пребывали в ожидании. С надеждой. И как всегда, с нетерпением. Здесь они снова были помещены на вешалку — к счастью, вместе, прижатые одна к другой, потому что все три были одного размера.
Но в этой лавке на бульваре Монмартр они были не одни. Явившиеся из других мест, вероятно, другие неликвиды, с которыми у них, впрочем, не было никакого контакта, казалось, разделяли ту же участь.
Прежде всего убедившись, что их не разлучили, жакетки наконец узнали, что такое магазин одежды.
И что с ними будут делать в этом магазине? Теперь, когда к каждой пришпилили картонку с цифрой, обозначающей их цену на распродаже, — на то самое место, где еще вчера были написаны их имена?
