— Майкл Келли был человеком без подлости, без страха, без ревности… Муж… Отец… Волынщик… Кузнец… Фермер… Коневод… Горячо любимый человек… Очень-очень… И сам полон любви… и чести… Он вечно будет пребывать в божественном свете… Он нашел свой вечный покой… И мир.
— Аминь, — подхватили остальные.
Джеймси подергал меня за юбку и показал оловянную дудочку в вытянутой ручке:
— Можно, мама? Я знаю только одну мелодию.
И Джеймси заиграл песню, которой научил его отец. Она звучала неуверенно, звук дрожал, но это была «Снова единая нация»:
— Молодец, очень хорошо, — сказала я Джеймси. — Твоему папе понравилось бы.
Нация… Может ли в стране безымянных могил когда-либо появиться полноправная нация? Твои кости, Майкл, истлеют в этой земле, смешавшись с прахом множества предыдущих поколений.
Но только не твоя душа. Ты ушел в сторону залива Голуэй по лунной дорожке. Твой дух передо мной, позади меня, надо мной, подо мной. Наши дети будут расти, питаемые силой твоего духа. И я обязательно отвезу их в Чикаго, Майкл. Клянусь тебе.
Как только мы вернулись в наш домик, в двери тут же постучал ростовщик Билли Даб. Он следил за нами.
— Сочувствую вашему горю, миссис, — начал он. — Очень сочувствую.
Он попытался протиснуться в открытую наполовину дверь — бегающие глазки этого проныры так и шарили вокруг.
Я уже хотела закрыть дверь у него перед носом, но подошедшая мама впустила его.
— Добро пожаловать, Билли Даб, — сказала она.
— Благослови Господь ваш дом, — ответил тот.
Мама выразительно посмотрела на меня, взгляд ее говорил: «Не настраивай его против себя».
— Да, миссис, такой тяжелый день, — сказал он. — Вдова, осталась совсем одна. Но, слава богу, существует работный дом. И это настоящее прибежище — спасение. Те, кто цеплялся за свою землю, умерли, сожалея, что не отказались от своих прав на нее и не приняли помощь.
Об Америке ни слова… Выходит, не такой уж он осведомленный, каковым себя считает. Иначе знал бы, что мы планировали, и понял бы, что ни в какой работный дом я идти не собираюсь.
Тут заговорила Майра:
— Не беспокойтесь за нее. У нее есть семья.
— А, ну да, тем более имеет смысл подписать эту бумагу. Значит, есть варианты — если не работный дом, то помощь своей семьи. Но зачем же хлопотать по поводу земли, ренты и налога на бедных, чтобы сюда приходили агенты и солдаты, которые будут досаждать ей, — ответил он Майре, а потом обратился ко мне: — Я мог бы избавить тебя от всех этих хлопот.
— Чтобы ее прогнали с земли? — сказал отец.
— Но у нее есть договор, — сказала Майра. — Совершенно законный. Покажи ему, Онора.
Майкл держал его за камнем возле нашего очага и планировал переписать его на Дуайеров в свой последний рабочий день. Я протянула листок пергаментной бумаги Билли Дабу.
— Да, действительно. Но какая жалость… — сказал он, качая головой с фальшивым выражением сочувствия на лице. — Сколько я уже таких бумажек видел-перевидел. Они ничего не стоят, когда поместье продано.
С хитрой улыбочкой он разорвал документ пополам.
— Сейчас тут новое управление. Серьезные бизнесмены. Лучше по-тихому уйти сейчас, чем дожидаться, когда вас отсюда вышвырнут. Я дам вам за все два фунта.
— А если мы повалим наш домик? — спросила я.
— Два фунта за все про все, миссис.
— Тогда я все-таки подожду судебного исполнителя. Прощайте, сэр.
— Дайте-ка мне подумать, — пошел на попятную Билли Даб. — Учитывая, что вы понесли такую тяжкую утрату, я сделаю для вас исключение. Если вы уйдете прямо сейчас, я дам вам три фунта и даже не буду просить разваливать вашу лачугу.
— По рукам, — ответила я, но сразу указала на котелок, висевший над очагом. — Это в сделку не входит.
— Забирайте его. Я усвоил тот урок, — рассмеялся он. — Не хочу, чтобы меня снова атаковала ваша Ирландская бригада.
— Спасибо, — сказала я.
Сняв котелок, я подошла к нашему застекленному окну. Стоял ясный день, и залив Голуэй заливали лучи солнца. Размахнувшись, я ударила котелком по окну, разбив стекло вдребезги.
— Онора! — воскликнула мама.
Все остальные промолчали.
Билли Даб надул свои толстые щеки и шумно вздохнул. Лицо его покраснело, я была уверена, что он хочет меня ударить.
Но не ударил.
— Напрасно, — только и выдавил он.
— Вы и так получили что хотели, — сказала я. — А мне не хочется давать вам еще и возможность перепродать стекло из окна, которое подарил мне муж.
Вот так. Наступил сентябрь. Пятнадцатое число, мой день рождения, месяц со смерти Майкла. День Богоматери Скорбящей. Мне исполнилось двадцать шесть.
— С днем рождения, Онора, — поздравила меня мама.
Вместе с Майрой они сидели у огня.
— Спасибо, мама.
Когда я с ней, мне так хорошо. Это утешает. Она такая мягкая. Детям очень спокойно с ней и папой — да и мне тоже.
