...Среди ночи Василий услышал, как Николай откашливается, встает, жадно пьет воду прямо из графина. Василий потянулся за папиросами, нашарил спички.
– Не спишь? – хрипло спросил Николай.
– Нет.
– Тогда я свет зажгу.
– Зажигай.
Николай, избегая глядеть на него, стянул с себя плащ, свитер, бросил все в угол и сел за стол в одной майке, выставив синие, обезображенные сплошной татуировкой руки.
– Черт, ничего не помню... Как я попал сюда?
– Я тебя привел.
– А-а... Костюма при мне не было?
– Какого костюма?
– В магазине купил.
– Ничего не было.
– Значит, свистнул кто-то, – без особого сожаления сказал Николай.
– Хороший?
Николай наморщил лоб, вспоминая.
– Кажется, сто сорок отвалил.
– Деньги-то целы?
– Целы.
Василий, внимательно разглядывая его, спросил:
– А ты лечиться не пробовал?
– Пробовал. Всяко лечили – и гипнозом, и травами поили, и антабусом накачивали – все без толку.
– Да-а, – только и сказал Василий и подумал: «Менять надо жизнь, Вася, менять...»
Да, жизнь надо было менять, – это Василий чувствовал давно, еще с прошлогодней встречи с Таней. И не в Тане тут было дело, не ради нее собирался он ломать себя. Вспоминалось о ней спокойно, часто как-то механически, – только потому, что нельзя было отделить ее от Олега. А вот мысль о сыне каждый раз больно царапала его, помнил он его так хорошо, словно видел вчера, – темные любопытные глаза, редкие волосики на голове, странное ощущение шелкового прикосновения крохотной ручонки. И то, что он никогда уже не увидит его, своего родного сына, – разве что мимоходом, тайком, незваным залетным гостем, – что не ему, Василию, а кому-то другому говорит он сейчас «папа», – в иные минуты казалось Василию дикой, ни с чем не сообразной несправедливостью, и глухая злоба на Таню, на себя, вообще – на жизнь охватывала его... Но он тут же брал себя в руки, понимая, что злостью не поможешь, что винить, кроме себя, некого, и злые эти минуты лишний раз убеждали его, что жизнь свою надо как-то менять... Надо-то надо, но как? Что сейчас-то вот, как получит деньги, делать? Ехать на материк? А что – и кто – там ждет его?
На простой этот вопрос ответа не находилось.
На материк он не поехал. Но и в Невельске делать было нечего, и Василий отправился в Южный, решил пожить пока там, осмотреться, подумать. Нашел комнату на окраине, с неделю отсыпался, сбрасывал с себя усталость, накопившуюся за четыре месяца плавания.
А потом опять навалилась на него безысходная скука. Он смотрел все фильмы, какие только шли в городе, – и не знал, как убить остававшееся время. Пробовал читать. Брал сначала книги серьезные, из тех, которые читала когда-то при нем Таня, – но скоро скучно становилось ему, многого не понимал он, многое в этих книгах казалось ему ненужным, лишним. Ну вот, взять хотя бы «Войну и мир». Таня говорила ему, что это самая великая книга из всех написанных на земле. А он из этой великой книги и сотни страниц не одолел – скулы заломило от скуки. На кой черт ему про этих князей и графьев знать? Они и разговаривают-то не по-русски, глаза вывихнешь то и дело в сноски заглядывать. И зачем тогда по-французски писать, если то же самое рядом по-русски стоит?
И Василий снова взялся за детективы, но теперь и они почему-то не доставляли никакого удовольствия. Однажды он основательно напился, но, протрезвев, невольно вспомнил о Николае и решил, что хватит, иначе можно и в самом деле в алкаши записаться. Да и о своем решении менять жизнь он не забывал и, не зная еще, в чем именно должны заключаться эти изменения, догадывался, что с пьянками в любом случае надо кончать, до добра они не доведут.
И Тане он так и не написал. Решил, что напишет только в том случае, если жизнь его как-то переменится, – а так что ж писать?
Наконец Василий решил, что надо где-то поработать. Не очень-то ему и хотелось работать, но, наверно, это все же лучше, чем бока пролеживать да глядеть в потолок. И работа нашлась тут же – в Старорусском колхозе, матросом на сейнере. Но проплавали всего неделю, и на наспех отремонтированном судне отказала машина. Случилось это в шторм, и сейнер выбросило на камни. Через сутки их сняли, сейнер наскоро заштопали и увели ремонтироваться в Холмск, а команда осела на берегу в ожидании работы.
Уныло тянулось гнилое сахалинское лето – почти без солнца, с холодом и дождями, с непроходящей сыростью, от которой плесневела даже одежда в чемоданах. Старорусское – скучное длинное село в две тысячи жителей – тихо покоилось в мутной дождливой мгле, постоянно накатывавшейся с моря. И хотя фильмы в клубе крутились новейшие и было кафе с музыкальным автоматом, – немногие свободные жители поселка отчаянно скучали.
В один из таких скучных дней Василий встретился с Демьянычем – начальником бригады прибрежного лова, в которой Василию довелось работать три года назад.
