Раздалось низкое рычание. Со стороны его людей, если она не ошибается, тоже послышалось несколько смешков. А потом раздался лишь стук сапог, ее потянули за веревку, и они помчались вместе с группой, миновали несколько поворотов, обгоняя преследователей, а неистовые крики у нее за спиной становились все слабее и слабее. Связанные руки пульсировали в такт с ее клитором.
— Бойцы, — внезапный окрик похитителя заставил ее подпрыгнуть, — половина берет правое ответвление и направляется к шахтам. Постоянно расходитесь в стороны. Остальные пойдут налево и тоже разделятся. Чем меньше людей будет знать о том, куда она ушла, тем лучше. Мы встретимся на обычном месте.
Не говоря больше ни слова, они разделились на следующем повороте, как и было приказано.
На следующем разветвлении их стало значительно меньше.
Единственный звук, нарушающий жуткую тишину, — цоканье сапог и неровное дыхание.
Это давало особенно много времени на размышления.
В каждой тени ей мерещился ее муж. Никак не получалось избавиться от ощущения его рук на ее плоти, как он прижимал ее к себе — все было настолько реальным, что по ее телу побежали мурашки. Старые шрамы запульсировали, как будто только недавно зарубцевались.
Стоило ли ей смириться и подчиниться мужу? Отойти от умирающих мужчин, как ей было приказано, упасть на колени и молить о пощаде?
Неужели она позволила своим глупым чувствам к первому мужчине, показавшему ей истинное наслаждение, уничтожить ее?
— Будьте начеку. — Напутственные слова похитителя, обращенные к последней группе мужчин, отвлекли ее от тревожных мыслей.
Тут ее осенило, что она осталась с ним наедине. Снова.
Не успела Ева осмыслить значение этих слов, как он резко развернулся на месте, и его руки переместились с привязи, схватив ее за предплечья.
Он толкнул ее в небольшой проем.
Ева ударилась спиной о камень.
— Теперь. — Его нос был в нескольких дюймах от ее носа, а крепкое тело прижало ее к стене, — давай поговорим о том, чтобы я больше никогда не прикасался к тебе.
Шок сменился яростью. Ева стала вырываться из рук похитителя.
— Отойди от меня.
— Я так не думаю. — Его голос словно лаской прошелся по ее щеке. — Жар. Он опять действует на тебя?
— Нет. — Но ее глаза широко распахнулись.
— Не лги мне, Ева. — Его ноздри раздувались, пока нос касался ее ключиц. — Твой пульс нестабилен. Зрачки расширены. Я видел это раньше… И вижу сейчас… твое дыхание все время сбивается, как будто ты сдерживаешь стон. — Его голос стал ниже. — Тот самый сладкий звук, который ты издавала, когда я вводил свой член глубоко в тебя.
Она покачала головой, противясь правде его слов.
— Нет, и даже если бы это было так, то последним мужчиной, который трахал бы меня, стал ты.
Он замер, а затем медленно, осознанно отстранился, обдав ее холодом.
— Правда?
Его рука метнулась вперед. Ева затаила дыхание. Она приготовилась к удару, который, как ей казалось, никогда не последует.
Вместо этого путы на ее запястьях освободились.
— Что ты делаешь? — В замешательстве она потерла слабые розовые следы на запястьях.
— Зачем ты это делаешь? — Валдус ответил вопросом на вопрос, пристально вглядываясь в нее. — Зачем ты спасла меня и моих людей, если так меня ненавидишь?
«Потому что ты прикоснулся ко мне так, будто я имею значение. Потому что показал мне звезды. Потому что научил меня, что значит желать».
Но воспоминания о том, как легко он выдал ее в столовой, все еще ранили.
— Потому что я не чудовище. И не могу оставить вас умирать в грязи, как бы вы этого ни заслуживали.
— И это все? — В его тоне слышался некий намек, ей непонятный.
— Нет. Ты спас мне жизнь, когда… когда мне нужна была помощь, — признала она. — Я была у тебя в долгу. Теперь мы квиты. — В ответ она оскалила зубы. — Не жди, что я сделаю это снова.
— Жаждешь крови, да? — Взгляд ожесточился, мышцы живота напряглись, Валдус широко раскинул руки, его грудь была испещрена синяками и кровью. — Отлично. Хочешь свой фунт плоти? Что-нибудь, чтобы умерить свою гордость? — Он дал ей знак подойти к нему. — Слова не помогут. И ложь тоже. Почему бы не ударить по-настоящему? Выпустить внутреннюю ярость раз и навсегда. Я не стану мстить. Поверь, что бы ты ни сделала, это будет не больнее, чем то, что я уже переживаю по поводу случившегося. — Он покачал головой. — Мне следовало догадаться, что у него есть какая-то хитрость в рукаве. Должен был понимать, что наверху все не останется по-прежнему только потому, что здесь все так же. — Он снова жестом указал на нее. — Сделай это. Ударь. Пусть нам обоим станет легче.
Ее руки сжались в кулаки. Сколько раз Ева представляла себе, как схватит палку для наказаний Холлисворта и вобьёт её ему в спину? Сколько раз мечтала всадить кулак в каждого мужчину, который больше, злее и могущественнее, который отнимал у нее право выбора, использовал ее, а она позволяла ему это, потому что у нее не было другого выхода?
