И он боялся. Впервые в жизни боялся, что она рассмеётся ему в лицо и пошлёт к дьяволу, если поймет, что он сыплется бисером к ее ногам.
Злился и проявлял немыслимую жестокость, стараясь отравить ее словами, впрыскивая яд под кожу. Она бледнела, когда он играл пренебрежение, а он испытывал какой-то болезненный кайф, понимая, что переиграл ее, что ей больно, так же, как и ему. Что они горят в едином адском пламени и подохнут в нем вместе.
Находясь на Земле на переговорах, он не мог дождаться того момента, когда Константин заткнет свою пасть и закончит эту бредовую постановку. Ничего дельного этот кретин не сказал. Как Мулцибер и думал: бесполезный политический треп, чтобы заткнуть глотки избирателям, негодовавшим, что их премьер-министр так легко попрощался со своей невестой.
То, что он оказался таким дебилом, Мулциберу было даже на руку. Одна мысль о чужих взглядах на Диану вызывала в нем черную ярость.
Она принадлежит только ему. И он будет обладать ей безраздельно. Вечно…
Летя обратно, жалел тысячи раз, что не попрощался с ней перед отлетом, что затянул постановку, в которой как крыса, сожравшая собственный хвост, нагадил только самому себе.
Всю дорогу представлял, как погрузится пальцами в ее волосы, и ее глаза, сначала удивленные, подернутся дымкой желания. Член стоял колом уже только от одной мысли о ее нагом теле. И он сильно сжал зубы, стараясь вырвать это наваждение, свое личное безумие.
А потому, не найдя ее в комнате, сначала подумал, что сдохнет на месте. Чернота темнее вечной ночи Аркануума встала перелой перед глазами и вгрызлась в душу. Он схватил хлыст со стены в коридоре и бросился в комнаты слуг, рассекая воздух ударами и как зверь, наслаждаясь криками чужой боли.
— Где она?! — орет так, что скулы сводит. Чужая кровь забрызгала лицо, а он только сильнее рассекает воздух. Но боль не отпускает, становится только чернее. Бессилие накатывает, сжирая его изнутри и вновь становится пацаном, прикованным к койке в лаборатории.
Если не увидит ее сейчас же — сдохнет. Порвет всех вокруг, а потом сам пристрелится, если только узнает, что Зверь забрал ее. Или еще что похуже. Не сможет жить, если из-за этих мразей она пострадала. Он всю планету подорвет, затопив свинцом их глотки.
— Где она, я спрашиваю?!
— Мы не знаем господин! — плачет кухарка.
— Она пропала утром! — шепчет вторая.
— Почему не доложили?! — орет так, что стекла звенят в оконных рамах. Глотку раздирает от боли.
Давно он таким не был. Слишком давно не выпускал демона на волю, и теперь он жаждал чужой плоти. Жаждал крови и чужих страданий.
— Эм… — оборачивается на голос Энже, и она отшатывается, видя бездну ада в его глазах. — Где она, мать твою?! — хватает за горло и Энже хрипит, болтая ногами в воздухе. Остальные слуги воют над рваными ранами, обнимая себя за плечи по углам.
— Мы… Мы ищем ее… — шипит и вся краснеет, но он не сочувствует. Не может в этом состоянии. Он всё — это жажда крови и боли.
— Твоя долбаная обязанность была следить за пленницей! Где вы искали?! Где, я спрашиваю?!
— Весь Острог, Эм! Клянусь тебе!
— Бл***!!! — орет, а потом отшвыривает ее от себя, сам валясь на пол, на колени.
Стоит, а руки трясутся, как от передоза. Не узнает ни себя, ни окружение. Задыхается от незнакомой боли внутри и бессилия, беспомощности, незнакомой, хуже, чем пуля в груди.
— Эм? — Энже хрипит, смотря на него с неверием. — Эм, ты в порядке? Что с тобой?
— А ты, твою мать, не видишь, в каком я порядке?! — слабость прокатывается по всему телу.
— Все вон! — орет Энже, и слуги бросаются к выходу, хрипя и прихрамывая, оставляя их одних в комнате. Женщина неуверенно подходит к нему, опускаясь на корточки рядом. — Слушай, это дерьмово, но ты не должен так себя вести.
— Заткнись и не смей мне указывать!
— Эм, очнись! — она хватает его за лицо, и он впервые видит страх в ее глазах. — Это опасно для
Мучительно выдыхает какой-то вой и смотрит в потолок, пытаясь взять себя в руки. Ничерта не получается. Зияющая дыра внутри становится только больше, а сдерживаемое только рядом с ней безумие прорывается наружу мощными потоками.
— Мы найдем ее, Эм, — уверенно произносит Энже.
— Как? — этот глухой голос никогда не мог бы принадлежать ему.
— Я думаю, что она могла пробраться на звездолет Диаго.
Он переводит на нее полубезумный взгляд, наполняющийся надеждой.
— Найдем, Эм, — уверенно произносит Энже, гладя по лицу так же, как когда-то в лабораториях. Но ты должен прийти в себя. Я обыщу каждый уголок в Адских Землях. Дай мне три дня. Если нет, то мы отправимся за ней на Харваду. Но… Это будет означать войну для маршала Зейна.
— Мне насрать, — отвечает, впадая в какой-то дурман, заполняющий голову черным маревом. — Найди ее.
— Я маршал Зейн Мора. Ты, иномирянка, незаконно пребыла на Харваду на звездолете моего брата, генерала Диаго. Назови свое имя.
