Трейс громко застонал.
Шайлер на несколько дюймов раздвинула его ноги и прильнула губами к внутренней поверхности бедра, покусывая его чувствительную плоть, подергивая жесткие завитки, лаская мускулы в такой непосредственной близости от его мужского достоинства, что он почувствовал, как в ответ на ее действия оно неумолимо растет.
Трейс не мог больше выносить этой сладкой пытки.
Он приподнял Шайлер и мгновение держал ее над собой. Его сильные руки задрожали от усилия, когда он медленно — о, так медленно — опустил ее на себя.
Вначале он лишь немного проник в нее, самым кончиком.
Он чувствовал, что покрылся испариной. Ее глаза сомкнулись и затем открылись вновь. Она внимательно посмотрела ему в лицо и прошептала:
— Наш очередной номер.
Постепенно его твердая плоть целиком погрузилась в нее. Наконец ей удалось принять его в себя до последней частицы. Они приостановились, наслаждаясь ощущением его тела, погруженного глубоко внутрь ее плоти. Затем вместе стали двигаться, сначала медленно, пытаясь понять, что им больше нравится, что доставляет большее удовольствие.
— Боже, ты так прекрасна! — воскликнул Трейс, наконец заняв положение сверху, оставаясь при этом в ней и глядя прямо в ее глаза.
— Ты тоже, Трейс, — пылко прошептала Шайлер. А потом во всем мире не осталось никого, кроме них. И это было только здесь и сейчас.
Бесконечное чудо и сумасшедшее желание.
Трейс целовал ее, разомкнув ей губы, дразня ее языком, двигаясь внутри ее рта, словно пытаясь превратить их губы, зубы, языки в единое целое.
Он касался ее своими сильными руками и длинными пальцами, пытаясь завладеть даже дыханием ее легких, даже энергией, заключенной в ее костях и мышцах.
Он ласкал Шайлер так, что кровь гудела в ее венах, заставляя тело исполнять безумную жаркую песню, неизвестную ей до сих пор, заставляя само сердце петь в ее груди.
Это была страсть.
Это была лихорадка сознания.
Только это могло заставить женщину забыть все, кроме того, что этот мужчина заставил ее испытать.
Его красивое лицо, его широкие плечи заслоняли от нее все. Она видела только его. Занимаясь с ней любовью, он полностью растворился в ней, целиком отдавая себя, не прося пощады и не давая ее.
И когда Трейс вошел в нее последний раз, снова и снова произнося ее имя, стремясь к освобождению и получая удовлетворение, Шайлер испытала чувство сопричастности, которого раньше никогда не знала.
Вздрогнув, Трейс пробудился ото сна.
Он вовсе не собирался спать. Бросив взгляд на часы, стоявшие на каминной полке, он посмотрел на женщину, покоившуюся в его объятиях, прижавшуюся к нему, словно она была его неотъемлемой частью. Ничего ему так не хотелось, как разбудить ее и продолжить танец страсти, который и так уже вымотал их обоих до изнеможения.
Но на это не было времени.
— Шайлер. — Он легонько потряс ее.
— Трейс, — прошептала она в полудреме.
— Пора просыпаться.
— Нет.
— Да. Уже почти четыре часа утра. Тебе надо вернуться в свою спальню.
Шайлер разомкнула веки и посмотрела ему в глаза. На мгновение ему показалось, что он тонет в золотом море.
— Который час? — с трудом проговорила она.
Трейс повторил:
— Четыре утра.
Она резко села в постели.
— Не может быть!
— Может.
Казалось, ее вдруг смутило сознание того, что она обнажена, а вокруг ее талии обернуто покрывало. Грудь ее не была ничем прикрыта. Трейс глаз не мог отвести от нее. Его пенис, словно он жил своей собственной жизнью — а Трейс был уверен, что так оно и есть, — стал затвердевать.
— О нет, только не это! — воскликнула Шайлер, но при этом она улыбалась, а щеки ее порозовели. — Похоже, ты снова готов? Это подождет до следующего раза.
Трейсу хотелось спросить: а будет ли этот другой раз? Но сейчас был не самый подходящий момент обсуждать их будущее.
— Надо найти мою сорочку и тапочки, — сказала она, спрыгнув с кровати и опустившись около нее на колени.
Трейс с тоской смотрел на эту соблазнительную картину. Затем встрепенулся.
— Я провожу тебя до твоей комнаты.
— Нет, — твердо ответила она.
— Да, — настаивал он.
— Моя комната прямо по коридору. Если я пойду одна, то, встретив вдруг кого-нибудь, всегда смогу притвориться, что выходила на позднюю ночную или раннюю утреннюю прогулку.
— Это в таком-то виде? — рассмеялся Трейс.
— Я известна своей эксцентричностью, — заявила она. — Прислуга, по-моему, думает, что я немного не в себе.
— Нет, — продолжал настаивать Трейс, потянувшись за джинсами, которые прошлой ночью бросил на стул — вернее, этой ночью. — Хочу видеть собственными глазами, что ты в целости и сохранности дошла до своей двери.
— Ты жуткий упрямец, — заявила Шайлер, натягивая найденную рубашку через голову.
— Мне больше по душе называть это силой воли, — сказал он ей, засовывая руки в рукава своей рубашки.
— Можешь называть как угодно, но все равно это упрямство.
Когда он натягивал джинсы, его лицо исказила гримаса — Шайлер, конечно же, не могла не заметить предательскую выпуклость на его штанах. Вспыхнув, она улыбнулась:
— Ты просто ненасытен.
— Как и ты, — игриво напомнил он ей.
Она затянула пояс халата на талии и посмотрела на дверь.
