Михайловъ. Я не буду возражать подробно противъ того, что я нахожу невѣрнымъ въ рѣчахъ гг. защитниковъ. Но я позволю себѣ замѣтить, что хотя Константинова и уличала Огарева относительно денегъ, но это показаніе ея я считаю вполнѣ несправедливымъ.
Козловскій и Доброхотовъ ничего не прибавили.
Предсѣдатель предложилъ сторонамъ, прежде заключенія прокурора, покончить дѣло миромъ.
Михайловъ. Если обвиняемые согласятся испросить прощеніе, то мой довѣритель согласенъ прекратить дѣло.
Доброхотовъ. На такихъ же условіяхъ г, Михайловъ предлагалъ покончить дѣло и у мироваго судьи. Но, какъ извѣстно, публичное испрошеніе прощенія есть осрамительное наказаніе и уже оставлено нашимъ кодексомъ. Такимъ образомъ, на этомъ условіи примиреніе невозможно, ибо цѣль публичнаго испрошенiя прощенія состоитъ въ опозореніи чести. Въ объясненіи своемъ, которое здѣсь не было читано, г. Михайловъ говоритъ о какомъ — то христіанскомъ прощеніи, не опредѣляя, гдѣ, при комъ и при какихъ условіяхъ мой довѣритель долженъ испросить это христіанское прощеніе. Впрочемъ, это послѣднее условіе само по себѣ уже выходитъ изъ сферы суда, и потому я о немъ распространяться не буду. Я не могу, однако, не указать на то, что повѣренный Пуговкиныхъ, говоря о примиреніи, почему — то дѣлаетъ солидарнымъ моего довѣрителя съ Константиновой. Конечно, при такихъ условіяхъ примиреніе невозможно.
Козловскій. Я согласенъ на окончаніе дѣла, если г. Михайловъ согласится прекратить дѣло безусловно.
Михайловъ. Въ такомъ случаѣ я прошу съѣздъ постановить рѣшеніе по настоящему дѣлу.
Предсѣдатель предлагаетъ товарищу прокурора дать заключеніе.
