– Постарайся найти его за время действия второй дозы.
– Хорошо, Икари-сан.
– Ты уже понимаешь, что ищешь?
Да. Не волнение, а покой. Не прыжок навстречу, а мягкое отступление в тень. Я ищу Ангела с повадками очень плохого человека.
– Да.
– Хорошо. Ты нужна мне живой. Можешь идти.
«Пожалуйста, не умирай, Рей», – перевела я. Я закрывала двойную дверь в кабинет, узнав намного больше, чем надеялась. И, наверное, больше, чем хотела.
В приемной сидела Майя. Судя по ее лицу, она все понимала. В конце концов, это была не самая сложная логическая цепочка из очевидных причин и следствий, пустяк для службы безопасности. Понятно ведь, что на утро после моего неожиданного ночного дежурства одна из безликих уборщиц вошла в мой дом. Или не одна. Или они даже не стали маскироваться.
– Рей, на что ты надеялась? – спросила Майя.
«На то, что найду его до утра. На то, что всем уже все равно. Ни на что я не надеялась».
Ая безразлично смотрела в экран, за дверями еще кто-то ожидал, сквозь щель между тяжелыми шторами в приемную рвалось бешеное небо, и почти пустая Майя искала мой взгляд.
– Ты можешь идти.
– А… А ты? – глупо спросила она после паузы, заполненной изумленным вздохом безразличной, такой безразличной Аи.
Я не стала отвечать и пошла к дверям.
В коридоре пульсировал вечерний лицей: заканчивались дополнительные занятия и консультации, по углам и нишам шептались. Серый свет уже почти невидимого неба мешался с сумеречным светом ламп.
Ученики были ровные, закрытые, безнадежно человеческие.
«Это, блин, невозможно…»
«…И тут заходит Анджей! Я ему говорю…»
Слишком человеческие.
«Чш-ш-ш! Аянами-сенсей идет».
Внимательные. Умные.
«А ты используешь на е-буке автопрокрутку?»
Мелькали кураторы – настороженные, заботливые, участливо заглядывающие в глаза. Меня тошнило от них: еще вчера все верили в медиумов и проводников, в то, что все идет по схеме, а сегодня…
Сегодня зашевелилась вся над– и подстройка лицея, сегодня все при деле, потому что никто не хочет оказаться под лестницей в коме, никто не хочет подставлять горло под клыки сначала врага, а потом друга, который тоже, оказывается, может убить. Ненароком, из самых лучших побуждений.
Я накручиваю себя, я знаю: мало кто слышал о том, что Икари-кун вполне мог добить истерзанную Кэт. Скорее всего, только мой уровень подписки и знает, уровень «Догма».
Впрочем, это не имело никакого значения.
Скрытые преждевременным вечером облака без оглядки мчались прочь, давая дорогу новым, лицей уходил в пучину тихой истерии, и заботливые кураторы, и усиленные смены СБ у мониторов – все они нагнетали ту атмосферу, которая душной ватой обволакивала меня. Я задыхалась: будто с пачкой зажженных сигарет во рту, словно в жвалах побеждающего Ангела.
Паника стеклянила воздух. Паника тихо звенела в окна.
И, как ни противно, но она тоже работала на меня, потому что человекообразный Ангел тоже это чувствует.
«Ошибись. Ошибись хоть раз».
Икари-кун. Я не видела его весь день в придачу к ночным часам дежурства. И я не хочу думать о том, что с ним. Дневная доза только флуоксетина в тридцать миллиграмм…
«Клайв. Второй „А“. Он напуган, что-то личное. И он человек».
… – это плохо. Икари-кун слаб и раздавлен, и он добивает себя сам.
«Мариса».
Я не знаю, о чем с ним говорить.
«Елизавета».
Не знаю, не знаю… Вокруг источников света клубилась бледная мгла, похожая на растасканную вату, по углам застывала тьма – комками, упругостью, смолой. Стены… На стены я старалась не смотреть. Их покрывала вязь грязной зелени, в которой можно угадать письмена. Можно. Потому что это – тоже мой разум. Моя EVA, сотни процентов эффективности.
Я до рези в глазах вглядывалась в учеников, уходя все дальше.
Многие не дойдут по своим делам, многие дойдут быстрее, чем хотели бы. Почувствуют, что это я, – единицы.
Быстрее, а значит – сильнее удар, по грани с интрузией.
Коридор сжимается, стены круглеют, даже стекла в окнах обретают кривизну, словно кто-то втискивает все в трубу, и все темнее дальний конец, и все читабельнее вязь на почти уже круглых поверхностях.
«Рей, не ходи туда».
Дальний конец коридора завивается винтом, я иду прямиком на потолочную лампу, выхватывая из сходящего с ума пространства все новые плотные тени – выхватывая и возвращая на место: не то.
«Рейрейрейрейрей… Мы не хотим, чтобы ты туда шла, не хотим, давай разогреем саке… Scandet cum tacita virginae pontifex…»
И еще что-то на немецком. Кажется, из Рильке.
Часы над дверью в класс уже изогнуло, когда я их увидела. Цифра, цифра, двоеточие, цифра, цифра – их разъединяло, забрасывая в воронку. Я собрала их, вытряхивая ту самую ненавидимую Акаги душу из очередного лицеиста. Время, всего лишь время, поняла я.
И все встало на место.
Бум.
Я закрыла за собой дверь кабинета и пошла к портфелю. Кресло, на котором он стоял, шло трещинами и вспыхивало, всаживая иглы мне в ноздри, но на это уже не стоило обращать внимания. Так, всего лишь усилие, чтобы контролировать восприятие.
Нет, не так: чтобы отобрать контроль над восприятием у EVA.
Бум.
