Сейя освободила руку, якобы для того, чтобы поднести чашку с кофе ко рту. Ей с трудом удалось отправить картинку с мертвецом в тайники памяти. Постепенно, через написанное, место преступления должно было вновь возникнуть перед ней для переосмысления. Родилась даже некая мантра: изолировать, преодолеть, справиться. Стать неопасным. Она уже выработала рутинную процедуру: исследовать другие криминальные репортажи. Ранним утром, когда пробивающийся дневной свет давал чувство безопасности. Чашка бодрящего ройбуша[5], тепло от кошки, лежавшей на коленях. Включенный свет.
Слова, легко появляющиеся на экране.
Теперь беспокойство Кристины нарушило с таким трудом установленный баланс, ударило Сейю, как порыв ледяного ветра. Сочувствие, обычно вызываемое у нее страхами старой женщины, испарилось. Страх Кристины внезапно прилепился, как липкая лента: она вдруг почувствовала к нему только презрение.
— Речь ведь идет о простой рутине, обычная работа полицейских. Он обнаружил тело. Они наверняка хотят еще раз услышать, как это произошло. Здесь нет ничего странного, они всегда так делают.
Ее больше не волновало, что голос звучит слишком неприветливо. Ей захотелось уйти, она тут же поднялась и выдавила ненатуральную улыбку.
— Серьезно, Кристина. Поговорите об этом лучше с Оке.
— Но он же молчит! Не хочет беспокоить, но больше всего меня тревожит, что я ничего не знаю… и поэтому всегда представляю себе самое худшее, понимаешь? Ведь если бы случилось самое плохое, он бы и тогда мне не рассказал!
— Что например? — вырвалось у Сейи. Она остановилась и заставила себя снова сесть на стул.
Нахмуренные брови Кристины Мелькерссон образовали складку над переносицей.
— А кстати, что ты там делала? Почему ты была там?
— Но, Кристина…
Было что-то трогательное в ее совершенно растерянном лице. Вдруг обнаружилось, насколько глубоко засел в ней страх перед все быстрее изменяющимся миром. Сейя снова посмотрела на свадебную фотографию, на ямочки. Робость.
— Короед, — сказала Кристина Мелькерссон. — Нет, мировая война. Рак или гибель сына в автокатастрофе. Или внуки.
— Что?
— Ты спросила, что может быть еще хуже.
— Это вы начали говорить о самом худшем.
— В любом случае теперь я попыталась ответить.
Сейя снова вздохнула.
— Мне действительно пора. Я уже говорила, у меня много дел. Но я могу… прийти еще. Позвоните, если вам нужна какая-то помощь.
Она чувствовала, что этого недостаточно, но Кристина Мелькерссон только пожала плечами. С отсутствующим видом, словно ее это больше не волновало.
Сейя сполоснула чашку под краном и поставила пакетик сливок в холодильник, прежде чем уйти. Когда она снова проходила мимо окон столовой, Кристина уже зашторила окна, как делала всегда с наступлением темноты. Это из-за хрустальной люстры. Чтобы ее не было видно снаружи.
Сейя пошла напрямик через лужайку.
Бекман отбросила утреннюю газету. В заголовках не упоминалось убийство в Бьёрсареде — была только туманная заметка о сельском жителе, обнаруженном мертвым, скорее всего убитым, в мастерской в Улофсторпе.
Она налила первую за день чашку кофе в надежде, что та придаст ей сил. Сегодняшний день был не из лучших. Мелкий моросящий дождь делался заметнее, по мере того как на улице становилось светлее; словно влажный туман, он покрывал Фискебек и неухоженный участок перед кухонным окном. Она уже много дней не зажигала гирлянду, висевшую по периметру террасы. Кроме того, у нее снова начались боли. Боль расходилась от позвоночника маленькими злыми стрелами, поднималась вверх между лопатками и распространялась на пол-лица — челюсти, виски, — чтобы потом сконцентрироваться под левым глазом. Она долго массировала виски, но сумела добиться лишь временного облегчения. Она заболевала — а все потому, что у Карлберга не хватило ума остаться со своей простудой дома.
На самом деле боль в затылке и плечах появилась уже довольно давно. Слишком давно. Она даже не могла вспомнить, когда впервые начала воспринимать долгое написание отчетов как муку — точнее говоря, еще большую муку, чем просто написание отчетов. Встречи, растягивающиеся на продолжительное время, часто вызывали у нее желание встать и уйти, не дожидаясь окончания.
Хуже всего было неподвижное сидение на одном месте, но в состоянии сильного стресса даже пальто давило на плечи свинцовой тяжестью. Словно бы неподвижность делала кожу чувствительней.
Специалист по лечебной физкультуре из службы здравоохранения оказалась неприветливой женщиной пенсионного возраста — в белом халате и с глазами, будто просвечивавшими человека насквозь.
— Кажется, что твоя голова полностью отделена от туловища, — сказала она, когда Бекман лежала на койке на животе, без кофты. — И ты проживаешь жизнь только в теории. Словно у тебя нет контакта с телом. Ты не хочешь его ощущать. Потому оно и протестует.
Бекман испытала смущение и раздражение. Она ведь специалист по лечебной физкультуре, а не колдунья. А когда женщина начала массировать это оскорбленное тело то мягкими, то жесткими движениями, стало еще хуже.
