За домом находился отдельный серый гараж на две машины, а пространство между домом и гаражом огородили полицейской лентой. Поляна была разворочена там, где предполагаемый джип поворачивал, тормозил и снова разгонялся, чтобы переехать уже мертвого человека. В следах от колес собралась дождевая вода, превратившая большую часть поверхности в глинистое месиво. Перед гаражными воротами было еще одно ограждение, квадрат размером примерно метр на два, где, как предположил Телль, и нашли тело.
Бьёркман подтвердил его догадку.
— Мы думаем, в него стреляли вон там.
Он жестом показал в нужную сторону.
— Возможно, после этого ему удалось встать или же он упал вперед, к стене гаража, вот здесь, где его переехали в первый раз.
Он показал на несколько вмятин на фасаде.
— Видно, что машина въехала в стену дома, но тело Барта лежало примерно вот тут, когда его нашли.
Он снова показал рукой.
— То есть машина протащила его метр или два — возможно, он застрял на кенгурятнике. Или же передвигался на своих двоих на автопилоте, но это маловероятно. Скорее всего он был уже чертовски мертв.
— Потом его переехали в последний раз, — дополнил Телль и показал туда, где земля была изрыта сильнее всего.
Бьёркман кивнул.
— По крайней мере у Нильссона была такая рабочая гипотеза. Это один из тех, кто обследовал место убийства.
Телль осторожно двигался по огороженному участку, чтобы не повредить возможные следы, и наконец опустился на корточки перед фасадом гаража. Он внимательно осмотрел вмятины и в одной из них разглядел более темную краску.
— Это краска с машины?
— Вероятно, — ответил Бьёркман. — И Улоф Барт… ты понимаешь. Мы отдали частицы на анализ.
— Мы ничего не нашли от машины, только следы колес, — сказал Телль не оборачиваясь. — Наверняка окажется, что это один и тот же автомобиль.
Он, морщась, поднялся и услышал, как заскрипели коленки.
— Что еще? Здесь, наверное, безнадежно, учитывая дождь.
Бьёркман хмуро согласился.
— Да, за день до того, как его нашли, сильно лило.
— Кто его обнаружил?
— Парень и девушка. Они гуляли, хотели попасть на тот мыс — вон там, видишь, и собирались, наверное, пройти через ближайшие к озеру участки… Собака, бежавшая впереди, забеспокоилась…
Они направились обратно к машине.
— Ничего другого мы не нашли, — повторил Бьёркман. — Пока не нашли. Я перешлю материалы по факсу, и ты сделай то же самое. Поможем друг другу…
— Прежде всего с обходом…
— …давай лучше оставим организационные вопросы начальству, а? Если это вообще один и тот же парень.
Телль кивнул с отсутствующим видом.
— Можно, я сяду в одной из ваших комнат, чтобы просмотреть, что у вас есть на сегодняшний момент? — попросил он. — Мне нужно собраться с мыслями.
Бьёркман тяжело вздохнул.
— Занимай хоть весь отдел, Телль. Кроме тебя и дежурного, там вряд ли кто-то еще будет.
Сульвейг Гранит обменяла четырехкомнатную квартиру в Рюдбухольме на маленькую трешку в центре, после того как дочь ясно дала понять, что не собирается возвращаться домой. Сейчас она сидела у секретера и прижимала к груди пижаму вишневого шелка, а дым от «бленд ментол» кольцами поднимался к потолку. В 15.35 поезд, на котором ехала Мю, должен был прибыть на Центральный вокзал. У Сульвейг, наверное, не хватит сил встретить ее на перроне. Не сегодня.
Раньше, после того как Мю переехала, но до обмена квартиры, у Сульвейг вошло в привычку каждый день заходить в бывшую детскую дочери. Просто посидеть немного на краешке кровати, может, посмотреть на афишу или выкурить сигарету, открыв окно.
Ей было сложно привыкнуть к новому. Нехватка места. Не только ограниченное пространство, но и явное отсутствие признаков, что здесь жила девочка-подросток, — вещи Мю пришлось отнести на чердак. Только в одном из ящиков секретера лежали несколько рисунков и потрепанных книжек, которые дочь любила в детстве. Выброшенные украшения и одежда. Сульвейг редко отпирала ящик и листала блокнот с эскизами, вдыхала запах платья, которое Мю надевала на окончание какого-то класса. Но это случалось. В какие-то периоды она разговаривала с Мю по телефону почти каждый день и могла поймать себя на мысли, что думает о дочери как о любимом человеке, которого ей не хватает. Словно бы она умерла, а не просто переехала.
В первый раз Мю сообщила, что уходит из дома, когда ей исполнилось пятнадцать. У нее, естественно, не было ни своего жилья, ни собственного дохода — она собиралась жить у старшей подруги, у которой появилась квартира в городе. Подруга предложила Мю платить за квартиру, только когда у нее, со временем, появится какой-нибудь доход — это не играло роли, поскольку квартира все равно была по социальному найму.
Внутри Сульвейг все перевернулось. Не считаясь с логикой, она хотела силой удержать упрямого ребенка. Но вместо этого замкнулась и молча сидела в своей комнате, пока Мю паковала вещи. Достаточно вместительным оказался только чемодан с Винни-Пухом, оставшийся из детства Мю. Ночью чемодан стоял в темном коридоре, излучая злобу, которую дочь надела на себя как панцирь, чтобы защититься от боли Сульвейг.
